Воздух почему-то становится густым, как мед. Я открываю рот, чтобы ответить что-нибудь убийственное, но слова предательски застревают где-то между горлом и самоуважением.
— Не дождешься.
— Я терпеливый, — говорит он и смотрит на меня так, что у меня уши начинают гореть.
И вот после этого я, конечно, иду за ним в подъезд. Потому что человек я принципиальный, но голодный.
Квартира встречает тишиной и неожиданным порядком: кроссовки у стены, куртка на спинке стула, на кухне чистая посуда, на столе ноутбук, рядом блокнот и карандаш. Никаких гор мусора, никаких пустых коробок от пиццы, никакого холостяцкого апокалипсиса.
Я даже немного разочарована.
— Где хаос? — спрашиваю, разуваясь.
— В душе. Снаружи я почти приличный.
— Почти — ключевое слово.
Петр кидает ключи на тумбочку и проходит на кухню.
— Садись. Сейчас накормлю.
— Ты так уверенно это говоришь, будто у тебя в холодильнике есть еда.
Он открывает холодильник с видом фокусника, который сейчас достанет кролика.
И достает.
Не кролика, конечно. Но там действительно есть еда. Яйца, сыр, овощи, зелень, курица, какие-то контейнеры, бутылка молока, масло, даже лимон. Нормальный человеческий холодильник. У меня за последние дни холодильник выглядел как постапокалиптический арт-объект, а у него, как реклама хранения продуктов.
— Ты точно хоккеист? — подозрительно спрашиваю я.
— А что?
— У тебя еда в холодильнике.
— И?
— У парней обычно там кетчуп, пельмени и что-то, что пора выкинуть, но пока продолжает занимать полку.
— Я сложный парень, Ледышка, многослойный.
— Как лук?
— Как лазанья.
Он достает продукты, включает плиту, ставит сковороду. Движения уверенные, быстрые, как будто и правда знает, что делает. Режет помидоры, шинкует зелень, кидает на сковороду курицу, и кухня быстро наполняется запахом масла, специй и чего-то очень вкусного.
Я сажусь на стул, обхватываю кружку с чаем, которую он успел поставить передо мной, даже не спрашивая. Чай с лимоном и медом.
— Ты опять запомнил, — говорю тише, чем хотела.
— Я вообще много чего запоминаю.
— Кроме правил приличия?
— Их я намеренно игнорирую. Разница есть.
На столе рядом с ноутбуком лежит блокнот. Я случайно цепляюсь взглядом за исписанную страницу.
«Лутц: вход назад. Наружное ребро. Плечо не заваливать. Не рубить. ДУГА???»
Я сначала замираю, а потом медленно придвигаю блокнот к себе. Петр успевает заметить слишком поздно.
— Не смотри.
— Поздно.
Он резко убавляет огонь и пытается отобрать блокнот, но я прижимаю его к груди.
— Ты конспектировал лутц?
— Нет.
— Пит.
— Я делал разведку противника.
— С пометкой “ДУГА” и тремя вопросительными знаками?
— Это была сложная разведка.
Я листаю страницу. Там корявые схемы: человечек из палочек, стрелки, какие-то попытки нарисовать ребро, подпись: «прыгают задом? Пипец».
Смеюсь так, что приходится поставить кружку, чтобы не расплескать чай. Петр смотрит на меня, пытается хмуриться, но у него не получается.
— Смешно тебе?
— Очень.
— Я, между прочим, страдал. Там тренер на видео сорок минут говорил “наружное ребро”, а я все ждал, когда мне объяснят человеческим языком.
— И как успехи?
— Теперь я знаю, что тройной лутц — это опасная секта.
Я снова смеюсь, а внутри что-то становится мягче. Он правда сидел, смотрел и пытался понять то, что ему вообще не нужно. И делал это для меня.
Меня вдруг накрывает волной мурашек.
— Спасибо, — говорю тихо.
Греховцев замирает с лопаткой в руке.
— Повтори.
— Не наглей.
— Нет, я хочу записать. Исторический момент. Ева Буденич сказала мне спасибо без угрозы физической расправы.
— Сейчас исправлю.
— Вот. Узнаю свою девочку.
Свою. Слово падает между нами маленьким камушком. Не громко, но круги идут. Петр тоже это слышит. На секунду его взгляд становится серьезнее. Потом он поворачивается к плите.
— Ужин.
Я молчу, потому что если сейчас начну разбираться, почему от «свою» у меня внутри все так странно дернулось, то мы не поедим никогда. Он ставит передо мной тарелку. Оказывается, это паста с курицей, помидорами, зеленью и каким-то сыром сверху. Выглядит так, будто он не просто умеет готовить, а делает это с удовольствием.
— Если отравлюсь, кто будет отвечать? — спрашиваю для порядка.
— Лично я. Буду носить тебе бульон, терпеть твой вздорный характер и слушать, как ты называешь меня придурком.
— Тогда рискну.
Пробую и злюсь, потому что это очень вкусно. Греховцев садится напротив и ждет. Сидит и смотрит, как я жую.
— Ну? — не выдерживает.
— Нормально.
— Врешь.
— Терпимо.
— Буденич.
— Очень вкусно, — сдаюсь я. — Доволен?
Он расплывается в улыбке.
— Невероятно.
— Самолюбование у тебя цветет даже на кухне.
— Это не самолюбование. Это заслуженное признание таланта.
Мы едим. И это странно уютно. Но не как на свидании, потому что на свидании люди стараются казаться лучше, а здесь я сижу с растрепанными после шлема волосами, он в домашней футболке, на столе чай, блокнот с кривым лутцем и паста, которую я ем быстрее, чем это требуют правила приличия.
После ужина он убирает тарелки, а я, не спрашивая, встаю помогать. Пит сначала пытается возмутиться, но быстро сдается. Мы моем посуду вдвоем: он моет, я вытираю. Вернее, я пытаюсь вытирать, а он пару раз перехватывает у меня тарелку.
— Ты сейчас не доверил мне тарелку?
— Она мне дорога.
— Тарелка?
— Ты.
Рука с полотенцем замирает. Петр тоже замирает.
Секунда растягивается, становится тонкой и хрупкой. На кухне шумит вода, лампа светит мягко, где-то за окном проезжает машина, и все это вдруг кажется слишком нереальным.
— Пит…
— Я не давлю, — говорит он тихо. — Просто сказал.
И отворачивается к раковине. Вот так. Без победной ухмылки. Просто сказал и дал мне время, чтобы переварить. От этого очень хочется подойти ближе. Но я кладу полотенце на стол и делаю шаг назад, потому что иначе точно сделаю что-нибудь необдуманное.
Греховцев выключает воду и вытирает руки. Потом берет телефон.
— Кстати, хочешь посмотреть?
— Что?
— Фото.
Он открывает экран. Я вижу себя под фонарем на его байке. Волосы распущены, глаза огромные, губы приоткрыты, будто меня застали врасплох. Я даже не сразу понимаю, что это я.
— Удали, — говорю автоматически.
— Нет.
— Греховцев.
— Нет, — повторяет он спокойно. — Это мое любимое фото.
— У тебя их сколько? Два?
— Теперь одно главное.
Он показывает заставку. Там тоже эта фотка. У меня перехватывает дыхание.
— Ты поставил меня на заставку?
— Ага.
— Зачем?
Петр смотрит на экран, потом на меня.
— Нравится.
Так просто? И что мне теперь с этим делать?
— Ты невозможный, — шепчу.
— Знаю.
— И наглый.
— Иногда.
— И очень самодовольный.
— Повторяешься.
Я поднимаю глаза. Он стоит совсем рядом. Не касается, но расстояние между нами уже такое маленькое, что мне кажется, я чувствую тепло его кожи.
Пит не двигается, просто смотрит и ждет.
«А если ты сама захочешь?» Вот же гад. Самый самоуверенный гад на свете.
На кухне вдруг становится слишком тихо и тесно. Даже холодильник гудит как-то неприлично громко. Я смотрю на руки Петра, на мокрые после воды пальцы, на каплю у запястья и понимаю, что больше не хочу делать вид, будто ничего не происходит.
Я делаю шаг к нему.
Петр не улыбается, только смотрит, и в его глазах темнеет что-то теплое, внимательное, почти осторожное.
— Ева, — говорит он тихо. — Я могу продолжать быть хорошим мальчиком. Если надо.
Я сглатываю.
— А если не надо?
Он медленно выдыхает, будто держался очень долго.
— Тогда скажи.
У меня сердце стучит так громко, что, кажется, слышно соседям. Я тянусь к нему сама. Неловко, чуть дрожа. Касаюсь пальцами его футболки на груди.