Воздух почему-то становится густым, как мед. Я открываю рот, чтобы ответить что-нибудь убийственное, но слова предательски застревают где-то между горлом и самоуважением.

— Не дождешься.

— Я терпеливый, — говорит он и смотрит на меня так, что у меня уши начинают гореть.

И вот после этого я, конечно, иду за ним в подъезд. Потому что человек я принципиальный, но голодный.

Квартира встречает тишиной и неожиданным порядком: кроссовки у стены, куртка на спинке стула, на кухне чистая посуда, на столе ноутбук, рядом блокнот и карандаш. Никаких гор мусора, никаких пустых коробок от пиццы, никакого холостяцкого апокалипсиса.

Я даже немного разочарована.

— Где хаос? — спрашиваю, разуваясь.

— В душе. Снаружи я почти приличный.

— Почти — ключевое слово.

Петр кидает ключи на тумбочку и проходит на кухню.

— Садись. Сейчас накормлю.

— Ты так уверенно это говоришь, будто у тебя в холодильнике есть еда.

Он открывает холодильник с видом фокусника, который сейчас достанет кролика.

И достает.

Не кролика, конечно. Но там действительно есть еда. Яйца, сыр, овощи, зелень, курица, какие-то контейнеры, бутылка молока, масло, даже лимон. Нормальный человеческий холодильник. У меня за последние дни холодильник выглядел как постапокалиптический арт-объект, а у него, как реклама хранения продуктов.

— Ты точно хоккеист? — подозрительно спрашиваю я.

— А что?

— У тебя еда в холодильнике.

— И?

— У парней обычно там кетчуп, пельмени и что-то, что пора выкинуть, но пока продолжает занимать полку.

— Я сложный парень, Ледышка, многослойный.

— Как лук?

— Как лазанья.

Он достает продукты, включает плиту, ставит сковороду. Движения уверенные, быстрые, как будто и правда знает, что делает. Режет помидоры, шинкует зелень, кидает на сковороду курицу, и кухня быстро наполняется запахом масла, специй и чего-то очень вкусного.

Я сажусь на стул, обхватываю кружку с чаем, которую он успел поставить передо мной, даже не спрашивая. Чай с лимоном и медом.

— Ты опять запомнил, — говорю тише, чем хотела.

— Я вообще много чего запоминаю.

— Кроме правил приличия?

— Их я намеренно игнорирую. Разница есть.

На столе рядом с ноутбуком лежит блокнот. Я случайно цепляюсь взглядом за исписанную страницу.

«Лутц: вход назад. Наружное ребро. Плечо не заваливать. Не рубить. ДУГА???»

Я сначала замираю, а потом медленно придвигаю блокнот к себе. Петр успевает заметить слишком поздно.

— Не смотри.

— Поздно.

Он резко убавляет огонь и пытается отобрать блокнот, но я прижимаю его к груди.

— Ты конспектировал лутц?

— Нет.

— Пит.

— Я делал разведку противника.

— С пометкой “ДУГА” и тремя вопросительными знаками?

— Это была сложная разведка.

Я листаю страницу. Там корявые схемы: человечек из палочек, стрелки, какие-то попытки нарисовать ребро, подпись: «прыгают задом? Пипец».

Смеюсь так, что приходится поставить кружку, чтобы не расплескать чай. Петр смотрит на меня, пытается хмуриться, но у него не получается.

— Смешно тебе?

— Очень.

— Я, между прочим, страдал. Там тренер на видео сорок минут говорил “наружное ребро”, а я все ждал, когда мне объяснят человеческим языком.

— И как успехи?

— Теперь я знаю, что тройной лутц — это опасная секта.

Я снова смеюсь, а внутри что-то становится мягче. Он правда сидел, смотрел и пытался понять то, что ему вообще не нужно. И делал это для меня.

Меня вдруг накрывает волной мурашек.

— Спасибо, — говорю тихо.

Греховцев замирает с лопаткой в руке.

— Повтори.

— Не наглей.

— Нет, я хочу записать. Исторический момент. Ева Буденич сказала мне спасибо без угрозы физической расправы.

— Сейчас исправлю.

— Вот. Узнаю свою девочку.

Свою. Слово падает между нами маленьким камушком. Не громко, но круги идут. Петр тоже это слышит. На секунду его взгляд становится серьезнее. Потом он поворачивается к плите.

— Ужин.

Я молчу, потому что если сейчас начну разбираться, почему от «свою» у меня внутри все так странно дернулось, то мы не поедим никогда. Он ставит передо мной тарелку. Оказывается, это паста с курицей, помидорами, зеленью и каким-то сыром сверху. Выглядит так, будто он не просто умеет готовить, а делает это с удовольствием.

— Если отравлюсь, кто будет отвечать? — спрашиваю для порядка.

— Лично я. Буду носить тебе бульон, терпеть твой вздорный характер и слушать, как ты называешь меня придурком.

— Тогда рискну.

Пробую и злюсь, потому что это очень вкусно. Греховцев садится напротив и ждет. Сидит и смотрит, как я жую.

— Ну? — не выдерживает.

— Нормально.

— Врешь.

— Терпимо.

— Буденич.

— Очень вкусно, — сдаюсь я. — Доволен?

Он расплывается в улыбке.

— Невероятно.

— Самолюбование у тебя цветет даже на кухне.

— Это не самолюбование. Это заслуженное признание таланта.

Мы едим. И это странно уютно. Но не как на свидании, потому что на свидании люди стараются казаться лучше, а здесь я сижу с растрепанными после шлема волосами, он в домашней футболке, на столе чай, блокнот с кривым лутцем и паста, которую я ем быстрее, чем это требуют правила приличия.

После ужина он убирает тарелки, а я, не спрашивая, встаю помогать. Пит сначала пытается возмутиться, но быстро сдается. Мы моем посуду вдвоем: он моет, я вытираю. Вернее, я пытаюсь вытирать, а он пару раз перехватывает у меня тарелку.

— Ты сейчас не доверил мне тарелку?

— Она мне дорога.

— Тарелка?

— Ты.

Рука с полотенцем замирает. Петр тоже замирает.

Секунда растягивается, становится тонкой и хрупкой. На кухне шумит вода, лампа светит мягко, где-то за окном проезжает машина, и все это вдруг кажется слишком нереальным.

— Пит…

— Я не давлю, — говорит он тихо. — Просто сказал.

И отворачивается к раковине. Вот так. Без победной ухмылки. Просто сказал и дал мне время, чтобы переварить. От этого очень хочется подойти ближе. Но я кладу полотенце на стол и делаю шаг назад, потому что иначе точно сделаю что-нибудь необдуманное.

Греховцев выключает воду и вытирает руки. Потом берет телефон.

— Кстати, хочешь посмотреть?

— Что?

— Фото.

Он открывает экран. Я вижу себя под фонарем на его байке. Волосы распущены, глаза огромные, губы приоткрыты, будто меня застали врасплох. Я даже не сразу понимаю, что это я.

— Удали, — говорю автоматически.

— Нет.

— Греховцев.

— Нет, — повторяет он спокойно. — Это мое любимое фото.

— У тебя их сколько? Два?

— Теперь одно главное.

Он показывает заставку. Там тоже эта фотка. У меня перехватывает дыхание.

— Ты поставил меня на заставку?

— Ага.

— Зачем?

Петр смотрит на экран, потом на меня.

— Нравится.

Так просто? И что мне теперь с этим делать?

— Ты невозможный, — шепчу.

— Знаю.

— И наглый.

— Иногда.

— И очень самодовольный.

— Повторяешься.

Я поднимаю глаза. Он стоит совсем рядом. Не касается, но расстояние между нами уже такое маленькое, что мне кажется, я чувствую тепло его кожи.

Пит не двигается, просто смотрит и ждет.

«А если ты сама захочешь?» Вот же гад. Самый самоуверенный гад на свете.

На кухне вдруг становится слишком тихо и тесно. Даже холодильник гудит как-то неприлично громко. Я смотрю на руки Петра, на мокрые после воды пальцы, на каплю у запястья и понимаю, что больше не хочу делать вид, будто ничего не происходит.

Я делаю шаг к нему.

Петр не улыбается, только смотрит, и в его глазах темнеет что-то теплое, внимательное, почти осторожное.

— Ева, — говорит он тихо. — Я могу продолжать быть хорошим мальчиком. Если надо.

Я сглатываю.

— А если не надо?

Он медленно выдыхает, будто держался очень долго.

— Тогда скажи.

У меня сердце стучит так громко, что, кажется, слышно соседям. Я тянусь к нему сама. Неловко, чуть дрожа. Касаюсь пальцами его футболки на груди.