— Мне жаль, что тебя не было с нами.

— В следующий раз буду. И не рассчитывай, что победа всегда будет доставаться тебе.

— Уже вторая угроза за десять минут.

— Кто первая?

— Марина.

Алиса фыркает.

— Ну, тогда я в хорошей компании. Поздравляю, Ева. Правда. Ты заслужила.

— Спасибо.

Мы договариваемся встретиться после возвращения, и я отключаю звонок. В этот момент ко мне наконец пробирается Петр и сгребает в охапку.

— Все хватит, — закрывает меня ото всех. — Мне самому мало.

Ева

Поезд мягко покачивается, за окном проплывают знакомые с детства пейзажи. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и улыбаюсь. Рядом Петр — неловко вытянул длинные ноги в проход, голову откинул на спинку сиденья и притворяется, что спит. Но я вижу, как он краем глаза следит за мной.

— Не подглядывай, — говорю тихо.

— Я не подглядываю, а контролирую обстановку, — довольная улыбка появляется на его губах.

— В плацкартном вагоне?

Лететь на самолете он категорически отказался, а билеты на поезд остались только в плацкарт. Греховцев клятвенно пообещал мужественно сносить все горести и лишения этого путешествия. Теперь вот и отдувается.

— Особенно в плацкартном. Тут опасно. Бабульки с пирожками, проводницы с чаем, дети с игрушками. Я должен быть начеку.

Смеюсь и чувствую, как легко внутри. Золотая медаль в рюкзаке, Петр рядом, а впереди отпуск, несколько дней без тренировок, без турниров, без расписания. Только мы. Только родной дом и бабушка.

Мы выходим на перрон маленького городка, и я сразу вижу ее. Бабушка стоит у вокзала, маленькая, седая, в цветастом платке, и всматривается в толпу. Увидев меня, она взмахивает рукой и почти бежит навстречу, забыв про свой возраст.

— Ева! Евочка!

Я бросаю сумку и бегу к ней. Петр остается позади, подхватывает мой рюкзак и смотрит на нас с теплой улыбкой. Я обнимаю бабушку так крепко, что она кряхтит.

— Задушишь, внучка!

— Я соскучилась!

— Я тоже, — она гладит меня по голове, потом переводит взгляд на Петра. — А это, значит, тот самый?

Я краснею, отступаю на шаг. Петр подходит, протягивает руку.

— Петр Греховцев. Очень приятно.

Бабушка смотрит на него долгим, внимательным взглядом. Я знаю этот взгляд: она оценивает, сканирует, пытается понять, достоин ли он ее внучки. Потом ее лицо озаряется улыбкой.

— Ой, какой хороший мальчик! Высокий, статный! Ева, где ты такого нашла?

— Бабуль!

— А что я? Я ничего. Просто радуюсь, — она берет Петра под руку. — Пойдемте, я пирогов напекла.

Дома пахнет пирогами и мамиными духами, которые я помню с детства. Бабушка накрывает стол, ставит чайник, вытаскивает варенье и пирожки. Петр сидит за столом как принц из сказки, улыбается и рассказывает что-то смешное про хоккей, а бабушка слушает, кивает и то и дело подкладывает ему еду.

— Ешь, ешь, милый, — приговаривает она. — Ты такой худой.

— Ба, он не худой. Он хоккеист.

— Все равно. Хоккеисты тоже кушать хотят.

Петр смотрит на меня с таким выражением, будто говорит: «Я ее обожаю». Я закатываю глаза, но внутри все тает. Вечером мы сидим на кухне, пьем чай, и бабушка показывает мне старые фото. Мама на них смеется, щурится от солнца, обнимает меня маленькую.

— Она гордилась бы тобой, — говорит бабушка тихо.

Я сглатываю ком в горле. Петр кладет руку мне на плечо, ничего не говорит, но я чувствую его поддержку.

— Спасибо, — шепчу я.

Когда пришло время расходиться по комнатам, Петр упирается в дверной косяк моей комнаты и смотрит с такой тоской, что я почти смеюсь.

— Ты серьезно? — спрашиваю я.

— Что?

— Ты хочешь спать у меня?

— Ну... мы же взрослые люди.

— Бабушка сказала: «Разные комнаты, Петр. Чтобы не было греха».

— Какого греха? Мы уже...

— Пит!

Он вздыхает, театрально закатывает глаза.

— Тогда хотя бы поцеловать на ночь.

Я подхожу, целую его в щеку и захлопываю дверь у него перед носом. Слышу его приглушенный смех из коридора.

— Спокойной ночи, Ледышка!

— Спокойной ночи, носорог!

Утром я веду его по городу. Мы идем по улицам, где я бегала в детстве, по набережной, где мы с мамой ели мороженое. Петр слушает, иногда задает вопросы, а я чувствую, как он впитывает все это.

И надо было нарваться на них… Бывший и та самая подруга.

Я застываю на мгновение, чувствуя, как тело деревенеет. Петр сразу все понимает. Его рука на моей талии становится крепче, он притягивает меня ближе.

— Это что, Греховцев? — пораженно шепчет бывший, глядя на Петра. Узнал звезду молодежной лиги.

Петр усмехается, наклоняется и целует меня при всех. Долго, уверенно, так, что у меня подкашиваются колени.

— Ты с ума сошел! — шепчу я, когда он отстраняется.

— Пусть все знают, что ты моя, — говорит он громко, но смотрит в глаза. — И локти кусает.

Я смеюсь, беру его за руку, и мы проходят мимо них, не удостоив даже взглядом. Потому что прошлое больше не имеет власти.

Кладбище встречает нас тишиной. Я иду к маминой могиле, опускаюсь на колени, касаюсь холодного камня. Петр остается позади, дает мне пространство.

— Мам, — шепчу я. — Я сделала это. Я завоевала золото. Как ты хотела. Я помирилась с папой. И я нашла любовь.

Голос срывается, слезы текут по щекам.

— Ты не представляешь, как мне тебя не хватает.

Я говорю долго. Обо всем. О тренировках, о боли, о Алле Гриц, о том, как было страшно и как я вставала. Когда заканчиваю, подходит Петр. Он обнимает меня со спины, целует в щеку и поворачивается к памятнику.

— Здравствуйте, — говорит он тихо. — Я — Петр. Я обещаю, что буду беречь и защищать вашу дочь. Я не подведу.

Я закрываю глаза, а внутри становится тепло. Мама бы его одобрила. Я знаю.

Петр

Мы возвращаемся домой. В мою квартиру. Ева стоит в прихожей, оглядывается, и я вижу, как она улыбается.

— Тут чисто, — говорит она с удивлением.

— Я готовился.

— К моему приезду?

— К серьезному разговору с бабушкой. Заодно и убрался.

Она смеется, я целую ее в висок. В этот момент раздается звонок в дверь. Пашка и Лида. Я открываю, и они влетают в квартиру с коробкой пирожных.

— Привет, чемпионы! — орет Пашка.

— Поздравляю, — улыбается Лида.

Мы сидим на кухне, пьем чай, смеемся. Лида показывает фото с их поездки, Ева рассказывает про бабушкины пироги. Все легко, просто и правильно.

Потом мы едем в спорт-бар. Там сегодня наши. «Ледяные волки» собрались отметить победу. Когда мы заходим, нас встречают криками и свистом.

— Греховцев, красавчик! — орет Юджин.

— Чемпионы! — добавляет Бурый.

Я пожимаю руки, хлопаю парней по плечам. Ева держится рядом, улыбается.

— О-о-о это та самая фигуристка-легенда? — Яша играет бровями.

— Которая меня сделала, — поправляю я.

— Она тебя сделала?

— Во всех смыслах.

Все ржут. Ева толкает меня локтем, но улыбается. Потом она достает телефон, звонит Василине.

— Приезжай, — говорит она. — Тут весело.

Я вижу, как ее лицо меняется.

— Что значит плохо себя чувствуешь? — Ева хмурится. — Я могу приехать. Нет? Ладно... Выздоравливай.

Она кладет трубку, и я замечаю, как она расстроена.

— Что-то случилось? — спрашиваю я.

— Не знаю. Она сказала, что отравилась. Отказалась приезжать.

Мне это не нравится. Я ловлю Арса, когда он идет к бару.

— Не знаешь, что с Василиной?

Он пожимает плечами.

— Я ей не нянька.

— Что-то не так?

— Слушай, Пит, — он становится серьезным. — Не лезь. Я сам разберусь.

Он уходит, а я чувствую напряжение. Что-то здесь нечисто. Арс и Василина? Я видел, как они переглядывались раньше. И теперь она не хочет приезжать, а он уходит от разговора.

Я возвращаюсь к Еве, обнимаю ее.

— Все хорошо? — спрашивает она.

— Все будет хорошо, — говорю я. — Мы во всем разберемся.