Ее взгляд скользит по нам и останавливается на мне на долю секунды. Но мне хватает.

— Болезни, нервы, личная жизнь, обиды, слухи — все оставляете за бортом. На льду этого не существует. Есть только результат.

У меня пересыхает во рту. Она имеет в виду меня. Это же очевидно.

— Сегодня работаем короткую программу и прыжковые каскады. Соболева первая. Буденич после нее.

Марина выезжает на лед легко, уверенно. Как будто только этого и ждала. Музыка начинается, и она катается чисто. Холодно, точно, выверенно. Идеально!

Я смотрю и страх подбирается под ребра. Она действительно сильный соперник, а не просто кукла красивая. Если я сейчас рассыплюсь, она заберет мое место. Именно Соболева сейчас стоит между мной и победой.

— Буденич, — зовет Алла Эдуардовна.

Я выезжаю. Лед под коньками родной и чужой одновременно. Делаю круг, встаю в позицию. В голове должно быть пусто, но там вакханалия из обрывков воспоминаний и эмоций.

Музыка начинается. Я двигаюсь. Первый элемент выполняю нормально. Второй выходит жестче, чем нужно. На дорожке трачу слишком много сил. Слышу голос Ланского:

— Не так резко!

Поздно. Беру разгон на каскад. Прыжок. Первый выходит чисто. Второй — срывается. Приземление жесткое, лезвие уходит, а меня разворачивает. Я удерживаюсь на ногах, но ошибка слишком очевидная.

Внутри все скручивается от ужаса. Я провалилась. Это конец.

Все сыпется, техника ломается. Вращение теряет центр, выезд грязный. Последнюю связку я добиваю на упрямстве, а не на технике.

Музыка заканчивается и наступает тишина. Алла Эдуардовна стоит у борта. Смотрит на меня долго, но без злости.

— Буденич, — говорит она со вздохом. — Еще раз.

Я киваю и готовлюсь ехать обратно в стартовую. В груди все вибрирует и дрожит от страха.

— И на этот раз катайся не против кого-то, — она делает паузу. — А за себя.

Слова попадают точно в цель и будто кипятком окатывают. Прихожу в себя и собираю волю в кулак. Я все могу и сделаю! Медленно выдыхаю и становлюсь в позицию снова.

Музыка начинается, а я на этот раз заставляю весь шум уйти из головы. Никто мне не помешает на пути к цели. Ни Марина, ни тем более Греховцев!

План был отличный, почти гениальный, жаль только, что мой мозг решил устроить забастовку.

Лед под коньками холодный и жесткий. Я выхожу в дорожку, поднимаю руку, ловлю ритм. Первые движения идут нормально: корпус держится, плечи раскрыты, ноги слушаются. На секунду даже кажется, что все получится. Что я сейчас просто вытолкну из себя весь лишний мусор и откатаю, как нужно.

Но потом в голове вспыхивает вчерашний поцелуй с Греховцевым. Его руки на моей талии, горячие губы и хриплое дыхание. И все. Спасибо, приехали.

Я сбиваюсь на повороте. Не сильно, со стороны, может, и не заметно, но сама-то замечаю. Тело уходит на долю секунды позже музыки, бедро не успевает довернуться, плечо дергается резче, чем нужно.

— Мягче! — тут же режет воздух Ланской.

Да знаю я!

Стискиваю зубы и ускоряюсь. Надо вернуть контроль. Сейчас каскад. Обычный, рабочий. Я делала его тысячу раз, на усталости, на злости, после падений, после температуры. Я умею и могу.

Разгон. Вдох. Толчок.

Первый прыжок выходит чисто. Я успеваю даже внутренне ухмыльнуться: ну видите, не умерла. Второй же разваливается прямо в воздухе.

Я недокручиваю, жестко приземляюсь на ребро, лезвие скребет по льду противным длинным звуком. Тело разворачивает, я едва удерживаюсь на ногах, руками ловлю баланс, и это выглядит ужасно. Не падение, но гораздо хуже. Потому что все видят, что я спасаю элемент, а не владею им.

В груди проваливается пустота. Нет. Нет-нет-нет.

Продолжаю программу, но теперь уже не катаю, а воюю с собственным телом. На вращении теряю центр, юбка тренировочного костюма бьет по бедрам, пятка чуть гуляет, голова плывет. Выхожу грязно. На дорожке начинаю рубить руками, как новичок, которого впервые выпустили на серьезный лед.

Кир возле борта смотрит в планшет. Ланской морщится. Василина стоит тихая, прижав ладонь к губам. Марина у борта даже не улыбается, и от этого только хуже. Соболева, чтоб тебя.

Финальную связку я добиваю на злости. Музыка заканчивается, а я стою в центре, тяжело дышу, и чувствую, как под формой по спине ползет холодный пот.

На арене тихо.

Гриц подходит к борту, складывает руки на груди. Лицо спокойное, да лучше бы рявкнула. Лучше бы разнесла меня в мелкую ледяную крошку, но она молчит пару секунд и смотрит так, что хочется срочно стать невидимой.

— Буденич, — вздыхает наконец. — Это худшее, что я видела.

Коротко и по делу, но прошибает насквозь. Я сжимаю пальцы, ногти впиваются в кожу ладоней.

— Я могу лучше.

— Я в курсе, — отзывается она. — Поэтому и неприятно смотреть, как ты сама себя топишь.

Щеки предательски вспыхивают.

— Можно я еще раз попробую?

— Нет.

Я вскидываю голову.

— Но я…

— Я сказала нет! Не надо мне ничего доказывать.

Кир тихо хмыкает, а мне хочется запустить в него чехлом от коньков. Гриц делает шаг ближе к борту. Голос у нее ровный, но от него неприятно стягивает живот.

— Через три дня контрольный прокат. Если выйдешь в таком состоянии, о турнире можешь забыть.

Лед под ногами будто становится тоньше.

— Что?

— Ты слышала.

— Алла Эдуардовна…

— У меня три места. Мне нужны спортсменки, которые выйдут и откатают, а не те, кто будет плавать в своих проблемах посередине каскада.

В горле встает ком. Очень хочется сказать, что никаких личных проблем у меня нет. Что Греховцев ошибка, временный сбой, посторонний раздражитель. Но это не так. Каскад я завалила не из-за Марины и не из-за температуры. Гриц видит все, а меня бесит, что она видит.

— Свободна, — говорит она. — Завтра за справкой и только потом на тренировку.

Съезжаю со льда, даже не смотрю на девочек. Василина пытается поймать меня за локоть.

— Ева…

— Не сейчас.

Выходит слишком резко. Лина отпускает сразу, и мне становится стыдно, но я не оборачиваюсь. Боюсь, что меня прорвет, а я не хочу плакать здесь. Не при всех.

В раздевалке переодеваюсь быстро и дергано. Шнурки не слушаются, кофта цепляется за локоть, молния на сумке заедает. Просто пипец какой-то, полный комплект.

Марина заходит следом и проходит к своему шкафчику. Я чувствую ее взгляд спиной.

— Плохой день? — спрашивает язвительно.

Я медленно выдыхаю. Только не сейчас, Соболева. У меня и так внутри пожар, не подливай бензин, пожалуйста. Хотя кого я прошу?

— У тебя прокат хороший был, — говорю, не оборачиваясь. — Наслаждайся молча.

Она на секунду замолкает.

— Я просто хотела сказать, что Гриц права. На турнире никому не интересно, что у тебя происходит за бортиком.

Руки сами сжимаются на ремне сумки, я резко поворачиваюсь.

— Следи за собой, Марин. А с моими проблемами я как-нибудь без экспертной комиссии разберусь.

У нее дергается уголок губ, усмешка проскальзывает наружу.

— Разберись быстрее. Через три дня вылетишь из команды, как пробка.

Я хочу ответить что-нибудь острое, злое, чтобы она заткнулась наконец. Но хуже всего то, что она опять права. Бесит! Хватаю сумку и вылетаю в коридор и, разумеется, вселенная решает добить меня контрольным выстрелом. Греховцев стоит у автомата с кофе.

В обычной темной толстовке, лицо свежее, слишком спокойное для человека, который вчера вломился в мою квартиру, поцеловал меня так, что у меня мозг отключился, а потом ушел с этой мерзкой довольной ухмылкой.

Он видит меня сразу, и улыбка появляется на его губах.

— Ева?

Я прохожу мимо, делая вид, что не замечаю его, но он отталкивается от стены и идет за мной.

— Буденич, подожди.

— Отстань, — бросаю зло и не сбавляю шаг.

— Что случилось?

От такой беспардонности меня срывает. Резко разворачиваюсь, сумка бьет по бедру, плечо дергает от боли, но мне плевать.