— Буденич…

— К двери, Греховцев.

— Ты сейчас серьезно меня выгоняешь?

— И с огромным удовольствием.

Он смотрит на меня еще секунду. Потом вдруг криво усмехается.

— Ладно. Но только потому, что ты больная.

— Вот и запомни это и больше не приходи.

Я открываю дверь, из подъезда тянет холодом. Греховцев задерживается на пороге, поворачивается ко мне вполоборота.

— Чай выпей.

Я моргаю.

— Что?

— Чай. И таблетки. И спать, — повторяет он за отцом, даже интонацию копирует. — Не геройствуй.

На секунду я теряюсь, потому что это звучит почти… заботливо. И невольно улыбаюсь.

— Уходи.

— Уже ушел.

Петр делает шаг на площадку, потом еще один. Я уже собираюсь захлопнуть дверь, когда он вдруг оборачивается:

— И да, Ледышка…

— Ну что еще?

— Я все равно зайду еще.

Я смотрю на него так, что, по идее, он должен сам испариться.

— Только попробуй.

— Обязательно, — подмигивает он.

Захлопываю дверь у него перед носом и щелкаю замком. Еще. Гад какой! Самонадеянный и самовлюбленный индюк, вот он кто.

Потом стою, упершись в дверь лбом, и пытаюсь понять, почему сердце колотится так, будто я пробежала марафон с температурой.

— Идиот, — шепчу в тишину.

Пауза.

— Идиотка, — добавляю уже про себя.

И иду на кухню за таблетками, потому что если не выпью их сейчас, то до утра точно сгорю то ли от температуры, то ли от стыда за свое поведение.

Выхожу из подъезда и сам не замечаю, как улыбка расползается до ушей.

Такая она классная. И красивая. И смешная, когда щеки краснеют, а глаза горят то ли от температуры, то ли от злости на меня. Ну правда прикольная, я залип. Даже сильнее, чем когда – либо. Зацепила.

Сажусь на байк, но не завожу сразу. Сижу, вспоминаю, как Ева смотрела, когда я наклонился. Испуганно. Выжидающе. Как будто сама не знала, что надо сделать, то ли ударить, то ли… Кайф.

Улыбаюсь еще шире. Такая она необычная. Не лебезит, не пытается понравиться, не строит глазки, как все остальные. Даже наоборот — огрызается, посылает, делает вид, что все равно на меня. И чем больше отталкивает, тем сильнее хочется остаться.

Замутить с ней было бы очень приятно. Приручить такую строптивую одно удовольствие. Только бы самому не приручиться.

Трясу головой, отгоняя эти глупости. Я не из тех, кто приручается. Свобода дороже всего.

Завожу двигатель, врубаю свет и замираю.

Прямо передо мной, в свете фар, из машины, припаркованной у подъезда, выходит Стрельцов. Я даже не заметил ее в темноте, а он сидел внутри, ждал. Как паук в засаде.

Фа-ак... Да что ж такое? Никак нам с ним не найти общий язык.

Тренер медленно приближается, давая мне в полной мере осознать, насколько глубоко я влип.

— Я так и знал, что это ты, — рычит Стрельцов, остановившись в метре от байка.

Ну какого хрена я опять так подставился?

— Тем лучше, — пожимаю плечами, делая вид, что мне все равно.

— Что тебе надо от моей дочери? — его голос низкий, опасный. — Мне хочешь отомстить за третье звено?

Усмехаюсь. Вот до чего человек додумывается. Отомстить через дочь. Серьезно? Хочется закатить глаза от этого бреда.

— Спасибо за идею, — говорю с вызовом. — Я обязательно воспользуюсь.

Стрельцов сжимает челюсть. Желваки ходят ходуном. Он едва сдерживается, чтобы не вцепиться мне в физиономию, а я лишь довольно скалюсь. Могу я получить хоть немного сатисфакции за пресловутое третье звено?

— Еще одно слово, Греховцев, и вылетишь из команды, как пробка. Я тебя в пыль разотру. Будешь в любительской лиге доигрывать, если повезет.

— За что? — спрашиваю спокойно. — За то, что мне нравится ваша дочь? Это что, противозаконно?

Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Не верю я тебе.

— А мне плевать, — отвечаю честно. — Главное, чтобы Ева верила. А тащить личное на лед — это непрофессионально. Вы же тренер, должны понимать.

Стрельцов молчит. Я смотрю на него и вижу, как он пытается меня просчитать, понять, что я задумал. Но хрень в том, что я и сам не знаю, что задумал. Нет у меня никакого плана. Вообще.

— Доброй ночи, Артем Сергеевич, — говорю я, опускаю визор и врубаю газ.

Байк взрывается ревом, и я срываюсь с места. В зеркале заднего вида вижу, как Стрельцов остается стоять у подъезда и смотрит мне вслед.

Еду домой. Город мелькает огнями, ветер бьет в шлем, но мысли не улетают. Они крутятся вокруг Евы. О том, как она стояла в дверях, бледная, больная, как накрыла мои губы ладонью. О том, как я чуть не поцеловал ее. А так хотелось.

Паркую байк внизу, поднимаюсь в квартиру. Тихо. Темно. Бросаю ключи на полку, иду в комнату, падаю на кровать и смотрю в потолок.

Встрял по самые уши. Надо было так спалиться. Поиграть с Евой теперь не получится, Стрельцов будет следить за каждым моим шагом и, если что, за яйца подвесит и не поморщится.

И что делать? Выкинуть ее из головы? Пробовал уже. Не получается. Серьезные отношения? Тоже не мой вариант. Я так не умею. Не хочу. Не готов. И вообще зачем? Девчонок много. Одна ушла — другая придет. Я так всегда жил. И менять ничего не собираюсь. Свобода важнее всего.

Почему же тогда так хреново? Почему в голове только она? Какого хрена все так сложно?

Щелчок замка разлетается по тишине.

— Пит, ты дома? — голос Пашки раздается следом. Брат-близнец наведался в гости.

— Дома, — отвечаю лениво.

— Мы к тебе с поддержкой.

"Мы" — значит не один. С Лидой. Квартиру эту родаки купили нам на двоих, но живу здесь только я. Пашка с девушкой отдельно, чтобы не мешать друг другу, но иногда приходят меня проведать.

— Иду, — говорю и поднимаюсь.

Выхожу в коридор. Пашка улыбается, подходит, притягивает к себе и хлопает по спине. Крепко. По-братски.

— Вам просто не повезло, — говорит. — «Титаны» — серьезная команда. Ты молодец, красиво забил.

— Да, Пит, — Лида стоит чуть позади, смущенно улыбается. Я ее обнимаю, как сестру. — Вы хорошо играли. Мы за вас болели.

— Спасибо, ребят, — говорю искренне. Легче не становится, но приятно.

— Пойдемте чай пить? — Лида показывает коробку с пирожными. — Я испекла. Поднимем тебе настроение.

— Отличный план, — киваю.

Мы идем на кухню. Пашка заваривает чай, Лида раскладывает пирожные по тарелкам. Я сажусь на стул, смотрю на них.

Они такие... правильные. Вместе и счастливые. Брат на нее смотрит и сразу видно, что любит. Она его тоже. А ведь недавно меня любила, точнее мой фейс на плакате. Интересно все-таки судьба вывернулась.

Но я не Пашка, я другой. И так вот, с одной все время не хочу. Мне хорошо одному. Никому ничего не должен, ни о ком не думаешь, ни от кого не зависишь. Свобода и только.

Только почему-то мысли возвращаются в маленькую квартиру, к больной, злой девчонке, которая готова меня убить взглядом.

— Пит, — Пашка садится напротив, вглядывается в мое лицо. — Ты какой-то потерянный. Что случилось?

— Игра, — пожимаю плечами. — Проиграли, бывает.

— Не ври, — говорит он тихо. — Я тебя с рождения знаю. Ты не из-за игры такой.

Лида поднимает глаза, но молчит. Смотрит на нас, переводит взгляд с одного на другого.

— Все нормально, — отмахиваюсь. — Давай чай пить.

Он не верит, но не лезет. Знает, что бессмысленно. А мне пока нечем с ним поделиться. Я тупо не знаю чем. Все слишком сложно и запутанно.

— Если что — я здесь, — говорит брат, берет кружку и делает глоток.

— Знаю, — киваю.

Мы сидим на кухне, пьем чай, болтаем ни о чем. Об учебе, о погоде, о том, что Пашка хочет поменять колеса на машине. Лида рассказывает, как они смотрели игру и как она орала на арбитра. Я улыбаюсь, киваю, отвечаю. Но в голове Ева. И Стрельцов, который жаждет моей крови теперь.

Влип я. По самые уши. И непонятно рад этому или нет.

Тренировка начинается с разбора полетов.