Да! Это кайф! Улыбка сама расползается на лице.

— Ну привет.

Ева замирает на секунду. Щеки краснеют, дыхание сбито. Я не выдерживаю и поправляю прядь волос, выбившуюся из ее пучка, заправляю за ухо. Волосы мягкие, шелковистые. Кожа под пальцами теплая. От этой близости по спине бегут мурашки. Ее или мои уже не разобрать.

— Кто из нас еще носорог? — спрашиваю тихо, насмешливо.

Ева приходит в себя и упирается в мою грудь, пытается оттолкнуться, но я держу крепко. Не больно, но надежно.

— Ты специально, да? — шипит, лицо заливается краской.

— Я? — притворно удивляюсь. — Это ты в меня влетела.

— Пусти!

— А сама не выберешься? — подначиваю.

Парни вокруг ржут, но я не смотрю на них. Смотрю только в эти глаза, из которых разлетаются молнии.

— Отпусти, — цедит Ева сквозь зубы.

— Попроси вежливо, — усмехаюсь, наслаждаясь игрой.

— Пошел ты.

— Не так.

Она злится, а я чувствую, как внутри разливается странное, незнакомое тепло. Ее дыхание, ее запах, ее вес на мне — все это пьянит, отключает мозги.

Ева возмущается и, кажется, сейчас взорвется, а я жду этого с каким-то болезненным удовольствием. Но взрыв происходит не от нее.

— Что здесь происходит?

Голос Стрельцова режет воздух, как коньки лед. Я поднимаю голову и вижу его. Стоит в нескольких метрах, руки скрещены на груди. Взгляд тяжелый, сканирующий, переводит с меня на Еву, на мои руки, которые все еще держат ее.

Напряжение разряжается ударом тока.

Парни мгновенно замолкают. Кто-то делает шаг назад. Я чувствую, как Ева замирает в моих руках, но не отпускаю. Теперь уже чисто из принципа. Смотрю на Стрельцова в упор. На лице маска спокойствия, внутри закипает котел.

— Тренировка еще не началась, — говорю с ленцой в голосе. — Вот, знакомлюсь с противоположным полом. Проблемы?

Стрельцов щурится. Взгляд становится жестче, если это вообще возможно.

— Проблемы будут, Греховцев, если ты не научишься держать руки при себе.

Внутри вспыхивает что-то дикое. Злость на этого мужика, на его тон, на то, что он стоит здесь, смотрит сверху вниз и указывает мне, что делать. А еще откуда-то берется ревность. Та самая, которую я не хочу признавать, но жжет изнутри.

— А что такого? — усмехаюсь, наклоняя голову. — Девушка красивая и не сопротивляется. А вы, Артем Сергеевич, похоже, слишком близко к сердцу принимаете. Какое-то особое отношение?

Стрельцов делает шаг вперед. Я чувствую, как Ева напрягается, но не оборачиваюсь.

— Особое, — говорит он тихо, но так, что слышно каждое слово. — Запомни, Греховцев. А лучше запиши на лбу. Ева — моя дочь. И я запрещаю тебе приближаться к ней.

Дочь?

Слова бьют как клюшка по голове. Я моргаю, переваривая. Ева — его дочь. Не любовница, не случайная знакомая. Дочь?

— Пусти же ты, — слышу ее голос.

Только сейчас понимаю, как все это по-идиотски выглядит. Разжимаю пальцы. Ева высвобождается, делает шаг к отцу, даже не глядя на меня.

Вот так, значит. Поднимаюсь на ноги и смотрю на нее, на Стрельцова, и во рту появляется горький привкус. Ну и влип же я.

Ухмылка расползается сама собой. Не от радости, скорее от злости и какого-то странного облегчения.

— Тогда понятно, — говорю язвительно, выделяя каждое слово. — А я-то думал.

Ева резко оборачивается. В глазах презрение и ненависть одновременно. Сейчас она меня уничтожит взглядом, но мне уже плевать. Я перевожу взгляд на Стрельцова.

— Не переживайте, Артем Сергеевич. Если девушка не хочет, я не настаиваю.

Отряхиваюсь и смотрю на Еву, а внутри что-то обрывается. Злость. Обида. Желание сделать больно в ответ. Подмигиваю ей нагло и вызывающе, как умею только я. Разворачиваюсь и иду на тренировку. Спиной чувствую ее взгляд, но не оборачиваюсь.

***

Номер заказа 90154486, куплено на сайте

Петр уходит. Я смотрю ему вслед секунду — две. Потом оборачиваюсь к отцу.

Сердце колотится в горле, в висках, в кончиках пальцев: глухо, тяжело, как после произвольной на пределе. Только это не лед. Это хуже. На льду хотя бы знаешь, когда все закончится.

Хочется сбежать. От его взгляда, от этого коридора, от обжигающего стыда, который разливается под кожей. Разворачиваюсь и иду прочь.

— Ева! — голос отца догоняет меня, как удар в спину.

Не останавливаюсь. Мышцы напряжены, руки сжаты в кулаки. Если разожму, начнут дрожать.

— Ева, стой.

Останавливает не голос, а то, что в голосе. Интонация, от которой внутри все замирает: спокойная, весомая. Он не просит, а утверждает.

Замираю резко, будто налетаю на невидимую стену. Не потому что хочу, а потому что если сделаю еще шаг, то либо разрыдаюсь прямо здесь, посреди пустого коридора, либо скажу то, о чем позже пожалею. Слова уже жгут горло, подбираются к языку.

Медленно поворачиваюсь. Каждое движение дается через силу, будто поворачиваю не тело, а многолетнюю тяжесть.

Отец стоит в нескольких метрах. Руки скрещены на груди. Спокойный, собранный. Олимпийка расстегнута до середины, волосы зачесаны назад.

— Держись от Греховцева подальше, — говорит ровно, не повышая голос. Почти доброжелательно.

Вот это и бесит больше всего. Контроль. И то, как легко он его сохраняет. Как будто мои чувства не аргумент.

— Это предупреждение? — усмехаюсь, и усмешка выходит колючей, жесткой. Внутри поднимается волна и захлестывает. — Или приказ?

Отец не моргает. Даже бровью не ведет.

— Я предупредил.

— Нет, — качаю головой. — Ты решаешь за меня.

— Ева…

— Не надо, — перебиваю, и голос срывается. — Не надо вот этого. Где ты был, когда надо было решать? Когда мама умирала? Когда мне было шестнадцать и я одна тащила все?

Слова вылетают быстрее, чем я успеваю их остановить. Они уже не мои, они живут своей жизнью, острые, жестокие, и я слышу их будто со стороны. Каждое слово оставляет в воздухе звон.

Отец сжимает челюсть. Желваки ходят ходуном. Взгляд становится жестче, таким я его не видела.

— Я делал все, что мог.

— Удобно, — усмехаюсь, и усмешка выходит сквозь зубы. — А теперь, когда все уже прошло, можно вернуться и начать командовать?

Молчание. Тяжелое. Давящее. Оно вдавливает меня в пол, а под ложечкой разрастается колючий ком. Пальцы холодеют, я сжимаю их в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, боль хоть немного возвращает реальность.

— Этот парень, — наконец говорит он медленно, — не для тебя.

Внутри раздается щелчок. Где-то в груди, будто что-то ломается или, наоборот, встает на место.

— А ты откуда знаешь, что для меня? — спрашиваю тихо. Тишина вдруг становится оглушающей.

— Я знаю таких, как он.

— А я знаю таких, как ты, — голос становится чужим, низким. — Которые считают, что могут решать за других.

Отец делает один шаг ко мне. И этого достаточно, чтобы я напряглась всем телом, плечи уходят вверх, подбородок поднимается, я будто уменьшаюсь и одновременно готовлюсь к удару.

— Я запрещаю тебе с ним связываться.

Запрещает. Слово бьет сильнее, чем если бы он меня ударил. Оно врезается в грудь, выбивает воздух. Я замираю на секунду. Моргаю. В ушах пульсирующая тишина.

Потом медленно выдыхаю. Выдох получается долгим, до самого дна. Плечи опускаются.

— Поздно, — говорю тихо. Не ему. Себе. — Я уже совершеннолетняя и сама решаю, с кем мне связываться.

Разворачиваюсь и ухожу. Шаг, второй, третий. Спина прямая и его взгляд между лопаток. На этот раз отец меня не останавливает. И почему-то от этого легче не становится. Наоборот.

Вылетаю на улицу. Ветер бьет в лицо, начинается мелкий противный дождь. Холодные капли падают на кожу, смешиваются с тем, что жжет глаза.

Жизнь идет, как будто ничего не произошло. Машины проезжают мимо, люди спешат по своим делам, кто-то смеется в сторонке. А у меня внутри, как после падения. Когда вроде встала, но все еще трясет. Мелкая дрожь живет где-то под кожей, в предплечьях, в коленях.