— Ты была огонь, — шепчет она. — Вообще огонь.

Я усмехаюсь, но взгляд сам уходит к Марине. Она стоит ровно, руки сложены на груди. Лицо спокойное. Только челюсть чуть напряжена. Она смотрит на меня так, будто я украла у нее что-то очень личное.

Дальше катают остальные. Алиса ошибается на выезде, но вытягивает программу. Василина катает мягко, воздушно, почти безупречно. Я смотрю на нее и радуюсь честно. Она заслуживает место. Очень.

Потом наступает очередь Марины.

Она выезжает на центр, и арена будто подтягивается. Соболева умеет приковывать внимание. Ничего не скажешь. У нее холодная правильность в каждом движении: подбородок, кисти, линия спины. Музыка начинается, и первые элементы идут чисто.

У меня внутри неприятно холодеет. Вот она. Сильная. Собранная. Опасная.

Марина катается хорошо. Это нельзя отрицать. Ее техника — эталон, прыжки выверены, вращения центрированы. В ее катании холодное превосходство и идеальный баланс. Мне ее не обойти…

Музыка заканчивается. Марина стоит, тяжело дыша, и я вижу, как дрожат ее руки. Гриц молчит дольше, чем после моего проката.

— Спасибо, Соболева, — говорит наконец. — Все свободны. Через час жду на леду. Объявление состава.

Час. Всего час. Самый длинный час в моей жизни.

Мы уходим. В раздевалке тихо, как в операционной. Никто не смеется, никто не шутит. Алиса плачет в углу, кажется, от переизбытка эмоций. Василина молча переодевается. Марина сидит у своего шкафчика, не двигаясь, смотрит в стену.

Я не говорю ни слова. Просто делаю то, что нужно: снимаю коньки, натягиваю теплые носки, застегиваю молнию на толстовке. Внутри странная, звенящая пустота.

Час тянется бесконечно. Мы сидим на скамейках. Кто-то листает телефон, кто-то сжимает и разжимает пальцы. Я смотрю на свои руки и считаю вдохи.

Через час мы снова выходим к льду. Не для проката. Для приговора. По крайней мере, ощущается именно так.

Гриц стоит у борта с планшетом. Кир и Ланской рядом. На льду холодно, но ладони у меня влажные. Я незаметно вытираю их о легинсы.

Все выстраиваются в линию.

Марина стоит через одну от меня. Не смотрит. Василина рядом почти не дышит.

— Решение принято, — говорит Гриц.

Ну все. Приехали.

— На турнир едут три спортсменки.

Пауза. Я слышу, как у Алисы сбивается дыхание.

— Василина Ветрова.

Василина резко хватает меня за руку. Пальцы у нее ледяные. Она выдыхает так громко, что слышно всем. Ее плечи опускаются, на глазах слезы.

— Алиса Орехова

Алиса замирает, потом закрывает лицо руками. Кто-то из девчонок хлопает ее по спине.

Гриц делает паузу. Смотрит на меня и Марину.

— И…

Марина подается вперед. Ее пальцы сжаты в кулаки.

— ...Буденич Ева.

Мир на секунду останавливается.

Я слышу свое имя, но не верю. Смотрю на Гриц, на Лину, которая уже улыбается и тянет ко мне руки. На Марину, чье лицо становится белым, как лед под ногами.

— Ева! — шепчет Василина. — Ты прошла.

Она смотрит на меня сияющими глазами, и я вижу, что она рада за меня даже больше, чем за себя.

— Орехова сегодня была не ярче, но стабильнее. Соболева — в резерв.

Тишина.

Марина стоит не двигаясь. Я вижу, как ее грудная клетка вздымается — часто, прерывисто. Потом она резко разворачивается и идет прочь к раздевалке. Быстро, почти бегом.

— Соболева! — окликает Кир. — Соболева, стой!

Она не оборачивается. Дверь хлопает так громко, что эхо разносится под куполом. Гриц не комментирует. Только вздыхает.

— Ветрова, Орехова, Буденич, — говорит она. — Готовьтесь к турниру. Через неделю выезд. Вопросы?

Вопросов нет.

Я смотрю на Лину. Она обнимает меня, смеется, плачет одновременно. Алиса стоит рядом, все еще не веря. А я... Я чувствую только одно: облегчение.

Такое огромное, что ноги подкашиваются. Я прислоняюсь к борту, закрываю глаза и выдыхаю.

— Я еду на турнир, — шепчу. — Я прошла.

У меня перехватывает дыхание. Глаза щиплет так резко, что приходится моргнуть несколько раз. Но я не плачу. Нет. Только не здесь.

Гриц смотрит на меня внимательно.

— Буденич.

— Да, Алла Эдуардовна.

— Не заставляй меня пожалеть.

Я сглатываю. Подбородок сам поднимается.

— Ни за что.

И только когда тренер отходит, я понимаю самое странное. Первым, кому хочется об этом рассказать, оказывается Греховцев.

Раздевалка гудит, как растревоженный улей. Парни переговариваются, швыряются хоккейной лентой, Юджин рассказывает что-то про вчерашнюю игру, жестикулируя так, что едва не сшибает бутылку с водой. Яша хохочет, Арс подкалывает Бурого, тот уже зашнуровывает коньки и напевает какой-то дурацкий мотив.

Я сижу на лавке, наклонившись, переплетаю шнурки. Пальцы работают на автомате, но мысли далеко. Там, за толстыми стенами дворца, на холодном, залитом прожекторами льду, сейчас решается судьба одного контрольного проката. Судьба Евы.

Сердце стучит где-то у горла от переживаний за нее. Сам от себя такого не ожидал, но волнуюсь так, словно это решающий буллит, который нужно забить мне.

— Ну что, погнали? — Гилберт встает, потягиваясь, хрустит шеей. — Пока разомнемся.

— Стоять. Лед еще не наш, — говорю я, даже не поднимая головы.

— Чего? — он не понимает.

— Там фигуристки, у них важный прокат или что-то такое.

Повисает короткая, но очень выразительная пауза и все взгляды устремляются на меня. А потом Яша ржет так, что сгибается пополам, хватаясь за живот.

— Греховцев, теба подменили? — сквозь смех выдавливает он. — Когда это тебя останавливало? Ты же вечно лезешь, куда не просят.

— Ага, — подхватывает Бурый. — Особенно к одной конкретной фигуристке.

— Заткнитесь, — бурчу беззлобно, но уголки губ предательски тянутся вверх. Все замечают, гады такие.

Арс, сидящий рядом, толкает меня плечом по-дружески.

— Ну че, Грех? Поплыл, что ли?

Я поднимаю голову. Арс ухмыляется, как всегда, но в его глазах — не насмешка, а теплое, почти братское понимание. Он знает, что я влип по самые уши и стебется.

— Отвали, — улыбаюсь в ответ. — Просто сегодня не хочу никому мешать.

— Святые угодники! — Юджин хватается за сердце, изображая обморок. — Греховцев переживает. Так и до свадьбы не далеко.

— Вот давай без этого только, — морщусь неприятно. — Не перебарщивай.

Все хохочут, сочиняя все новые и новые шутки про меня. Да пофиг, я не обижаюсь, скорее наоборот кайфую от привычного, почти семейного тепла. Парни, конечно, придурки, но свои. Их подколы — это тоже своего рода поддержка.

— Время, пацаны, — сухо сообщает Гилберт. — Пора. А то от Стрельцова прилетит. Он сегодня с утра злой.

— Как обычно, — вздыхает Яша.

Поднимаемся. Клюшки, перчатки, шлемы. Выходим в коридор, эхо шагов разносится под высокими потолками. Гомон, смех, стук пластика о пластик.

Я иду в середине колонны, чувствуя, как привычное предстартовое напряжение смешивается с другим тревожным, щемящим, незнакомым. Ева там, где решается ее судьба.

— Да вылазьте уже, — торопит Арс кого-то сзади.

Поворачиваем за угол, и я едва успеваю увернуться. Из бокового прохода вылетает фигуристка: растрепанная, красная, в накинутой на плечи толстовке, с чехлами коньков в руке. Она проносится мимо, чуть не сбив Гилберта, и скрывается за поворотом.

— Кто это? — морщится Яша.

— Да новенькая, кажется, — отмахивается Арс. — У них там сегодня отбор какой-то.

Я молчу, плевать на нее тоже, главное, как там Ева.

Высыпаем на лед. Арена залита резким, белым светом прожекторов. Холодно, тихо, только где-то вдалеке поскрипывают коньки. Фигуристки стоят полукругом у борта, напротив — Гриц, Кир, Ланской. Три статуи, три судьи. Атмосфера, как в операционной.

Парни разъезжаются, начинают раскатку. Круги, рывки, короткие передачи. Я делаю круг по периметру, высматривая Еву.