— Ты серьезно? — шиплю я. — В шкаф?

— А есть варианты? — огрызается она. — Прыгнешь с седьмого этажа?

Я смотрю на шкаф. Старый, советский, с глухой дверцей. Влезу не вопрос. Но это же сюр какой-то...

— Ева, открой, пожалуйста, — голос отца звучит настойчивее. — Я волнуюсь.

— Давай быстрее! — она распахивает дверцу и буквально запихивает меня внутрь.

— А если я там задохнусь? — пытаюсь возмутиться.

— Заткнись, — шипит жестокая девчонка и закрывает дверцу у меня перед носом.

Темно, душно и пахнет нафталином. Кайф. Именно так я и мечтал провести сегодняшний вечер. Я сжимаю телефон в руке и пытаюсь дышать как можно тише.

Я стою посреди комнаты и почти не дышу. За дверью отец, в шкафу Греховцев. Капец…

Голова тяжелая, виски стучат, по спине ползет липкий жар, а поверх него холодный пот. И почему-то именно сейчас мне хочется засмеяться. Истерически. Потому что, если бы кто-то неделю назад сказал, что я буду прятать наглого хоккеиста от собственного отца в старом шкафу, я бы посоветовала ему лечиться.

— Ева, ты слышишь? — голос отца звучит мягче, чем обычно, но в нем все равно слишком много контроля. — Открой немедленно.

— Иду, — отзываюсь сипло и морщусь.

Быстро оглядываюсь на шкаф.

— Только звук издашь — убью, — шепчу в щель.

Из темноты доносится едва слышное:

— Как романтично.

Я стискиваю зубы и, пригладив волосы ладонью, возвращаюсь в прихожую.

Открываю дверь. Отец стоит в пальто, серьезный, чуть уставший. В руках бумажный пакет из аптеки. Его взгляд сразу цепляется за мое лицо, и я почти физически чувствую, как он считывает все: температуру, слабость, красные глаза, дрожь в пальцах.

— Ты совсем бледная, — говорит он тихо и входит в квартиру, заполняя пространство маленькой прихожей. — Почему трубку не брала?

— Спала.

Это почти правда. Я действительно проваливалась в сон между ознобом и звонками.

— Врач сказал, что у тебя температура, — продолжает отец и хмурится сильнее. — Почему ты не позвонила?

Я пожимаю плечами и тут же об этом жалею, тело ломит так, будто меня били.

— Потому что это просто вирус. Ничего страшного. А у тебя игра…

Он внимательно смотрит.

— Для тебя, может, и просто. Для меня — нет.

На секунду я теряюсь. Отвыкла, что кто-то вообще говорит обо мне в таком тоне. Это забота? Искренне и по-настоящему? Не верю своим ушам.

— Я принес лекарства, — отец поднимает пакет. — И термос с чаем.

— Спасибо, — говорю уже мягче и беру пакет.

Пальцы у меня горячие, а у него прохладные. Странно. Мне казалось, что у отца все должно быть холодным. Голос, взгляд, руки, поступки. А сейчас он просто стоит рядом и беспокоится, и это почему-то выбивает сильнее всего.

— Тебе нужен врач на дом? — спрашивает он.

— Нет. Мне нужен сон и жаропонижающее.

Папа чуть наклоняет голову, всматривается в меня еще внимательнее.

— Ева, ты дрожишь.

— Потому что у меня температура, — устало отвечаю я. — И я очень хочу лечь.

Он молчит несколько секунд. Потом вздыхает.

— Хорошо. Не буду тебя мучить. Завтра заеду.

Завтра.

У меня за спиной шкаф с Греховцевым, который, надеюсь, хотя бы умеет не чихать в критических ситуациях.

— Не надо, — говорю слишком быстро.

Отец щурится.

— Почему?

— Потому что я взрослая, — отзываюсь уже ровнее. — И потому что мне правда нужно просто поспать. Не волнуйся. Я выпью таблетки, выпью чай и лягу.

Он кивает, но не уходит. Его взгляд вдруг скользит мимо меня, вглубь квартиры, потом возвращается.

— Ты одна?

У меня внутри все падает, я даже моргать перестаю.

— Конечно, одна, — отвечаю с такой естественностью, что самой почти верится. — С кем я могу быть?

Отец смотрит долго. Подозрительно долго.

— У подъезда стоит мотоцикл.

Господи. Я медленно вдыхаю. Греховцев, я тебя убью!

— И?

— Ты не знаешь чей?

— Понятия не имею, — пожимаю плечами. — Мало ли в городе людей с мотоциклами.

На лице отца ничего не меняется, но я чувствую, что не убедила его. Совсем.

— Если тебе что-то нужно — звони, — говорит он после паузы. — В любое время. Даже ночью.

— Хорошо.

— И, если станет хуже, сразу сообщи. Без героизма.

— Без героизма, — эхом повторяю я.

Отец еще секунду смотрит на меня, потом все-таки отступает.

— Поспи, Ева.

— Спокойной ночи.

Я закрываю дверь не сразу. Сначала жду, пока его шаги отдалятся, пока закроется дверь лифта. Только тогда щелкаю замком и прислоняюсь к двери спиной.

Выдыхаю.

— Все, — говорю в пустоту. — Выходи.

«Шкаф» молчит.

— Греховцев, не беси меня.

Дверца приоткрывается медленно, с таким видом, будто это не он последние десять минут сидел там, как контрабандист. Петр выбирается наружу, распрямляется во весь рост и проводит рукой по волосам.

— Ну и семейка у вас, — произносит шепотом. — Я чуть реально не задохнулся.

— Надо было, — бурчу я.

Он усмехается. И, конечно, вместо того чтобы сразу идти к двери, остается стоять посреди комнаты, как будто это его законное место.

Смотрит на меня. Слишком пристально. Я скрещиваю руки на груди.

— Все, спектакль окончен. Спасибо, что посидел тихо. Теперь уходи.

— Ты даже не спросишь, как я там? — кивает в сторону шкафа. — Может, у меня психологическая травма.

— Переживешь.

— Какая ты жестокая, а с виду не скажешь.

— Очень, — подтверждаю я и указываю на дверь. — На выход.

Но Петр не двигается, а подходит ближе.

Я сразу чувствую запах его парфюма, свежий с нотками цитруса. Даже сквозь заложенность в носу, пробирается аромат и оседает где-то внутри. Злость, еще минуту назад полыхавшая в груди, перерождается во что-то более вязкое и приятное.

— Ты всегда такая гостеприимная, когда болеешь? — спрашивает Греховцев и беспардонно шлепает на кухню.

— Угу, особенно когда ко мне вламываются без приглашения.

— Я не вламывался, — подмигивает дерзко. — Я красиво добивался.

— Ты сидел под дверью и шантажировал соседями.

— Какое время, такая и романтика.

Я закатываю глаза, едва сдерживая улыбку, но он все равно замечает.

— Ага, — довольно тянет. — Вот сейчас почти была улыбка.

— Тебе показалось.

— Мне вообще много чего кажется, — говорит Пит и приближается ко мне.

Теперь между нами слишком мало воздуха. Я поднимаю подбородок.

— Еще шаг и я тебя ударю.

— Чем? — его взгляд скользит по мне сверху вниз.

— Чем придется.

Он склоняет голову набок. Глаза темные, слишком внимательные.

— Ты красивая, когда злишься.

— А ты тупой, когда флиртуешь, — фыркаю я, но от былой уверенности не остается и следа.

— То есть обычно я умный?

— Обычно ты еще хуже.

Греховцев смеется и вдруг поднимает руку, будто хочет коснуться моего лица.

Я замираю, но не отшатываюсь. Его пальцы останавливаются у щеки, не дотронувшись. Но от этого еще хуже, потому что я уже жду прикосновения и чувствую его.

— Петр, — говорю резко, чтобы не провалиться в это окончательно. — Уходи.

— Не хочу.

— А я хочу.

— Врешь.

Я вспыхиваю, но не собираюсь уступать.

— Да что ты вообще о себе возомнил?

— Ничего, — Пит смотрит мне прямо в глаза. — Просто ты смотришь на меня так, будто сама не знаешь, то ли выгнать, то ли…

Он не договаривает. Наклоняется чуть ближе, словно собираясь поцеловать. Но я не могу допустить такой наглости, особенно, когда нос совсем не дышит, а глаза слезятся. Накрываю его губы ладонью.

— Даже не думай.

Петр замирает в нескольких сантиметрах от моего лица. Я вижу каждую ресницу, каждую черточку, упрямую складку у губ.

— А если уже думаю? — шепчет он хрипло.

— Тогда подумай на лестнице.

Толкаю сильнее, чем рассчитывала. Он отступает на шаг, скорее от неожиданности, чем от силы.