Иду, не разбирая дороги. Лишь бы подальше. Лишь бы не видеть этот ледовый, не слышать этот голос, не думать ни о чем.

— Ева Буденич?

Голос звонкий, уверенный. Я поднимаю голову.

Передо мной стоят четыре девушки. В центре та, что окликнула. Красивая. Утонченная. Волосы уложены идеально, даже под дождем не теряют форму. Форма группы поддержки сидит на ней как вторая кожа. За спиной трое подружек, смотрят с таким же выражением: высокомерным, оценивающим, как у кошек, которые нашли мышку.

— Лена, — представляется она, не протягивая руки. — Капитан группы поддержки.

— Я поняла, — отвечаю сухо. Мне не до нее.

— А ты, значит, та самая фигуристка, — Лена окидывает меня взглядом с ног до головы. — Которая к Питу подкатывает?

Я молчу. Не хочу ничего объяснять, не хочу оправдываться. Хочу просто уйти.

— Слушай, — голос Лены становится вкрадчивым, почти ласковым. — Я понимаю, ты тут новая, может, не в курсе местных правил. Поэтому я скажу прямо.

Она делает шаг вперед. Подружки синхронно сужают круг.

— Греховцев — мой, — говорит Лена, и в голосе появляются металлические нотки. — Давно. И я не собираюсь ни с кем его делить. Тем более с какой-то фигуристкой-неудачницей, которую взяли по блату.

Внутри закипает усталость и злость.

— По блату? — переспрашиваю тихо.

— Ну да, — усмехается она. — Твой папаша главный тренер. Все знают, как ты сюда попала.

Я сжимаю кулаки. Ногти снова впиваются в ладони.

— Знаешь что, — говорю медленно, чтобы голос не дрожал. — Если ты так боишься, что Греховцев на кого-то посмотрит, может, дело не во мне? Может, тебе стоит лучше стараться?

Лена щурится. Глаза становятся узкими, злыми.

— Осторожнее, — цедит она. — Ты здесь никто. И будешь никем, сколько бы твой папаша ни пытался тебя пристроить.

— Я сама себя пристроила, — огрызаюсь.

— Конечно, — фыркает одна из подружек. — Как же.

— Слушай, — Лена делает еще шаг, теперь она почти вплотную. От нее пахнет духами и чем-то приторным. — Я сказала: держись от моего парня подальше. Это не просьба.

— А если нет? — бросаю вызов, хотя внутри все дрожит.

Лена усмехается. И вдруг толкает меня в плечо.

Неожиданно. Ноги скользят на мокром асфальте, теряю равновесие и с глухим стуком падаю на задницу. Ладони встречаются с холодным мокрым асфальтом, дождь тут же принимается хлестать по лицу.

Сверху раздается смех.

— Ой, прости, — Лена даже не пытается скрыть насмешку. — Поскользнулась?

Подружки хихикают. Я смотрю на них снизу вверх, чувствуя, как холод пробирается сквозь одежду, как вода затекает за воротник. Боль в копчике, жжение в ладонях, в глазах — предательская влага.

— Запомни, Буденич, — Лена наклоняется, говорит почти ласково. — Я буду следить за тобой. Подойдешь к нему — пожалеешь.

Она выпрямляется, поправляет волосы, и вместе с подружками уходят. Быстро, легко, с цокотом каблуков по асфальту. Смех затихает вдалеке.

А я остаюсь сидеть на мокром асфальте.

Дождь идет. Холодный, противный. Он заливает глаза, стекает по щекам, и я уже не понимаю, где вода, а где слезы. Ладони горят, колени дрожат. Пытаюсь встать и не получается. Ноги не слушаются. Или просто нет сил. Сижу, обхватив себя руками, и смотрю в одну точку.

Стыд. Злость. Обида. Бессилие. Все смешалось в один ком, который душит, не дает дышать.

Дождь льет. Холод пробирает до костей. А я сижу на асфальте маленькая, мокрая, разбитая и мечтаю только об одном — провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Чтобы никто не видел.

Но нет!

Решительно поднимаюсь на ноги и отряхиваюсь. Я не сдамся и не позволю никому надо мной издеваться.

* * *х

Выхожу на лед, натягиваю шлем, вгрубаю скорость. Круги, рывки, броски — нгужно выкинуть из головы эту дурацкую информацию.

Но дочь ведь не любовница. Это же хорошо, да? Значит, ничего между ними нет. Значит, та беседа в фойе просто семейные разборки. Значит... Стоп. Нихрена это не значит. Она дочь главного тренера. Того, кто меня и так уже в третье звено засунул. Если я приближусь к ней — он меня сожрет.

Надо забыть. Выкинуть ее из головы. Не подходить, не смотреть, не думать. Их много, девчонок. Одна ушла, придет другая. Я так всегда жил и менять ничего не собираюсь.

Почему же тогда так хреново?

— Собрались! — голос Стрельцова разносится по арене. Он вышел на лед, планшет в руках, лицо каменное. — Работаем.

Тренировка начинается.

Стрельцов сегодня злой. Чувствуется по тому, как он режет взглядом, как цедит слова сквозь зубы. Каждое замечание, как пощечина. Каждое требование, как ультиматум.

— Медленно! — орет он на первое звено. — Вы на прогулке?

— Быстрее смена! — на второе. — У вас каждая секунда дорога.

— Греховцев! — я вздрагиваю. — Бросок через себя. Ты что, разучился?

Стискиваю зубы. Не отвечаю. Работаю.

Он гоняет нас до седьмого пота. Круги, рывки, броски, остановки, снова рывки. Дыхание сбивается, ноги гудят, пот заливает глаза, но я не сдаюсь. Пашу, как проклятый. Назло ему и себе.

— Завтра утром тренировки не будет, — объявляет Стрельцов в конце. — Вечером игра. Без опозданий. Ясно?

— Ясно, — отвечаем хором.

— В раздевалку.

Съезжаю со льда. Ноги подкашиваются, мышцы горят. Парни выползают с арены, кто-то опирается на клюшку, кто-то еле передвигает ноги. Я чувствую себя выжатым лимоном. И это хорошо. Мозги заняты только тем, чтобы дышать.

В раздевалке парни обсуждают завтрашнюю игру. «Титаны» — соперник серьезный. Первый матч плей-офф на своем поле, трибуны будут забиты, настрой боевой.

— У них вратарь непробиваемый, — говорит Бурый, растирая шею полотенцем. — Но если раскачать...

— Раскачаем, — усмехается Яша. — У нас Пит есть, он наваляет.

Все косятся на меня. Я молча наматываю шнурки. Третье звено. Опять. Но сейчас не время дергаться.

— Пит, ты слышишь вообще? — Арс тычет меня локтем.

— А? Да, слушаю.

— Завтра «Титаны». Мы должны их нагнуть.

— Хорошо, — киваю.

Парни продолжают обсуждать тактику, вспоминают прошлые матчи. Я слушаю вполуха.

— Ты как? — тихо спрашивает Арс, когда мы остаемся вдвоем.

— Нормально, — пожимаю плечами. — Ничего не было. И не будет теперь.

— Ага, — он смотрит с сомнением. — Просто смотрю на тебя и не узнаю. Обычно тебе плевать на девушек. А тут...

— А тут ничего, — перебиваю. — Она дочь тренера. Я не идиот, чтобы нарываться.

Арс поднимает руки в знак капитуляции.

— Ладно, молчу.

Я иду в душ, подставляю лицо под ледяную воду. Льдинка. Ева Стрельцова. Буденич. Она же Буденич. По матери, видимо. История какая-то мутная.

Какая разница? Забыть. Вычеркнуть. Ее взгляд, ее голос, ее смех, когда она показывала мне фак. Ее руки, холодные, которые я запомнил с первой встречи.

Забыть. Легко сказать.

Выхожу из душа, переодеваюсь. Парни уже ждут, обсуждают планы на вечер. Обычно я с ними, но сегодня...

— Я домой, — бросаю.

— Чего? — удивляется Юджин. — Ты всегда с нами.

— Устал. Завтра игра. Нужно выспаться.

Не глядя на их недоуменные лица, хватаю сумку и выхожу.

На улице сажусь на байк, завожу мотор. Рык двигателя заполняет тишину, но не выгоняет мысли. Смотрю на окна ледового. Надо ехать.

Врубаю газ и срываюсь с места. Ветер бьет в визор, город мелькает огнями, но в голове одна мысль, что я по ходу влип и это жутко бесит.

Наутро встаю раньше будильника. Душ, завтрак, телек. День проходит бесполезно, но адреналин уже гуляет в крови.

За два часа до игры приезжаю в ледовый. Паркую байк, захожу. В коридорах шумно, народ прибывает. Титаны вот-вот должны подъехать. Прохожу мимо места, где вчера Ева на меня упала, и губы сами расплываются в улыбку. Трясу головой. Не думать о ней. Только игра.

В раздевалке собираемся. Натягиваю форму, зашнуровываю коньки. Парни серьезные, сосредоточенные. Шуток почти нет, все понимают, что плей-офф — это серьезно.