Я на месте. Оказываюсь там быстрее, чем думаю и быстрее, чем защитники. Тело работает на чистом инстинкте, подставляю клюшку, добиваю. Щелчок и шайба влетает в сетку, мягко, как поцелуй, и тут же выскальзывает обратно, но судья уже показывает: ГОЛ!

Трибуны взрываются.

Я мчу к своим. Адреналин разрывает меня на части и заставляет кричать. Парни встречают, хлопают по плечам, Арс что-то орет в ухо, но я не слышу слов, только гул, только пульс, только стук сердца где-то в горле.

И сразу ищу глазами Еву. Она вскочила с места вместе со всеми и радуется за меня, за нашу команду. Первый гол в этой игре принадлежит мне.

Улыбаюсь. И складываю пальцы в сердечко. Показываю ей, прямо туда, на трибуны, сквозь толпу, сквозь свет, сквозь гул. Василина хлопает и прыгает на месте. А Ева... медленно садится обратно и закрывает лицо руками.

Первый период так и заканчивается 1:0. Мы уходим на перерыв, но внутри все еще горит от того, что Ева пришла и болеет за меня.

В раздевалке Стрельцов комментирует очень коротко, но доходчиво:

— Не расслабляться. «Титаны» во втором будут жестить. Им терять нечего.

Пьем воду, вытираем пот. Я смотрю на парней, благодаря моей шайбе у них глаза горят. Они верят, что мы можем победить. И мы победим!

Второй период начинается, как удар под дых.

«Титаны» взвинчивают темп до максимума. Они злые и хотят отыграться. Их нападающие напирают, защита встречает жестко, без поблажек. На шестой минуте наша ошибка. Титков не успевает за своим, шайба проскальзывает на пятак, и «Титаны» забивают. Рикошет, вратарь не видит — 1:1.

— Твою мать! — я бешусь, но сделать ничего не могу. Соперник не прощает ошибок.

На одиннадцатой минуте еще один косяк. Контратака, быстрая, как удар ножом. Наш защитник запаздывает, вратарь выезжает, но происходит бросок и шайба в воротах. 1:2.

Трибуны «Титанов» ревут, их сектор оживает, а наш, наоборот, стихает. Вовлеченность падает, как и настроение у болельщиков.

— Собрались! — орет Стрельцов. — Не рассыпаемся! Еще не конец!

Юджин лезет в стычку, пытается отобрать шайбу, но судья свистит, увидев задержку клюшкой, дает две минуты штрафа. Удаление! В самый неподходящий момент!

Юджин вылетает на скамейку, матерится, бьет клюшкой о борт. Идиот! Стучу пальцем себе по виску. Он падает на лавку и сжимает зубы. Мы выходим в меньшинстве. Вчетвером против пятерых.

«Титаны» давят, раскатывают шайбу, бросают снова и снова. Наш вратарь работает как заведенный: ловит, отбивает, закрывает углы. Я на скамейке сжимаю клюшку, каждый бросок отдается в груди. Арс рядом орет:

— Давайте, держите!

Четверка отрабатывает на пять баллов. Не промяли. Удаление заканчивается, Юджин вылетает со скамейки, как тигр из клетки. И сразу лезет в борьбу, отбирает шайбу, отдает. Мы возвращаем игру в зону «Титанов».

За три секунды до конца периода — розыгрыш. Я выигрываю вбрасывание в чужой зоне, ногами, корпусом, оттесняю соперника. Шайба у Арса. Он бросает от синей, вратарь отбивает, шайба летит в сторону, и Гилберт, не глядя, слета переправляет ее в пустой угол.

ГОЛ!

2:2.

Трибуны взрываются. Я поднимаю руки, ору что-то нечленораздельное. Гилберт подлетает, обнимает меня, Медведев хлопает по шлему. Мы уходим на перерыв с равным счетом. Мы их достали.

В раздевалке шумно, воздух густой, наполненный тягучими эмоциями. Парни заряжены максимально. Настоящие Ледяные волки.

Тренер дает установку не сбавлять темп. Нам надо выигрывать во что бы то ни стало. И больше никаких удалений.

Мы выходим на третий период. Решающий.

«Титаны» давят с первых секунд, хотят добить, но наша защита стоит стеной. Ермаков ловит шайбу лицом, падает, но встает. Титков блокирует бросок, хромает, но не уходит. Вратарь тащит все, что летит. Мы выживаем.

Я выкладываюсь на каждой смене. Лечу, бью, отбираю, снова лечу. Ноги гудят, дыхание сбивается, но я не могу остановиться. Потому что сейчас решится все. Моя смена.

На двенадцатой минуте перехватываю шайбу в средней зоне. Делаю рывок мимо одного защитника. Еще рывок мимо второго. Они тяжелые, уставшие, а я легкий, как ветер. Вижу, что Арс открылся у левого края, за спиной у защитника.

Отдаю пас, не глядя, на инстинкте. Шайба летит точно, в одно касание и сразу на клюшку.

Арс бросает резко, и вратарь не успевает среагировать.

ГОЛ! 3:2.

Налетаем на Арса и орем. Юджин целует его шлем и довольно скалится. Я смотрю на табло — 3:2. Пас мой. Решающий.

Через три минуты Коваль добивает четвертую — 4:2. Все. Точка.

Звучит сирена и мир взрывается счастьем.

Победа!

Мы выходим на лед, благодарим болельщиков. Трибуны гудят, скандируют «Волки! Волки!». Я поднимаю голову, ищу глазами Еву. Она стоит, хлопает и улыбается мне.

Я выхожу с трибун на адреналине. Он все еще гудит в крови, как будто это я носилась по льду, а не хоккеисты. В ушах стоит гул арены, а в груди дурацкий, горячий, совершенно лишний восторг. Надо было сидеть дома и пить чай с малиной, а не драть горло на холодном стадионе. Но я пришла.

И орала так, будто хотела побить все мыслимые рекорды громкости.

— Ты бы себя видела, — ржет рядом Василина, пока мы медленно спускаемся по лестнице вместе с толпой. — Я думала, ты сейчас через бортик к нему перелезешь.

— Очень смешно.

— Не, ну правда. У тебя было такое лицо!

— Лина.

— Все, молчу, — она поднимает руки, но улыбка у нее слишком довольная.

Я плотнее запахиваю куртку. Все-таки немного замерзла, но меня знобит не от температуры. Внутри все еще ходит волнами то, что я видела на льду: как Петр забил гол и показал мне сердечко из пальцев. С ума сошел!

Это совершенно невыносимо. Потому что мне не должно быть до этого дела, но внутри все ликует и переливается на все лады. Я клиническая идиотка!

Мы выходим в коридор, и я практически чувствую, что пространство как будто меняется. Воздух становится плотнее. Поднимаю голову. Петр идет прямо к нам. На лице победная улыбка. От него волнами расходится живая энергия, от которой хочется отвернуться и смотреть одновременно. Плечи расправлены, походка уверенная, взгляд направлен только на меня.

— О-о-о, — тянет Василина. — А вот и твой Носорог.

— Он не мой.

— Да-да, — хихикает она и ускользает в сторону так быстро и так ловко, что я даже не успеваю схватить ее за рукав. Предательница.

Греховцев останавливается прямо передо мной. Слишком близко и от него буквально пахнет победой.

— Ну что, Ледышка, — говорит он тихо, и уголок рта дергается в улыбке. — Не зря пришла?

Я вскидываю подбородок.

— Не обольщайся, — дерзко прищуриваюсь. — Я вообще отца пришла поддержать.

— Конечно, — кивает он с такой наглой покладистостью, что хочется его чем-нибудь стукнуть. — И орала тоже за отца? Очень громко, между прочим.

Щеки предательски вспыхивают.

— Ты был на льду. Откуда ты вообще…

— Я все вижу, — перебивает Пит и чуть наклоняется ближе. — Особенно тебя.

Черт. Сердце делает какой-то неловкий кульбит.

— Самоуверенность твоя, я смотрю, не лечится, — выдавливаю я.

— А зачем? Она мне идет.

Он улыбается уже открыто, без своей привычной наглости, и в этой улыбке столько чистого, почти мальчишеского удовольствия, что я на секунду теряюсь. Потому что сейчас Петр не бесит. Точнее бесит, но не так, как обычно. Сейчас он… искренний.

И это хуже всего.

— Ты сегодня хорошо играл, — вылетает у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Он замирает. Всего на секунду, но я вижу, как его взгляд меняется. Становится внимательнее, глубже.

— Это сейчас был комплимент? — спрашивает он тихо. — Я не ослышался?

— Не привыкай.

— Поздно.

Я закатываю глаза. Что за невозможный человек?

Толпа вокруг шумит, течет мимо, кто-то поздравляет игроков, кто-то фотографируется, а у меня ощущение, что весь этот шум отступил на второй план, оставив нас в каком-то глупом, слишком тесном пузыре.