Выхожу на улицу. Ночь обнимает холодом. Сажусь на байк, завожу мотор. Двигатель взрывается ровным рыком, и этот звук сейчас единственное, что не выводит из себя. Надо ехать домой. Лечь спать и забыть все.

Выезжаю со стоянки. Город мелькает огнями: желтые, красные, зеленые пятна, стекающие по визору. Я не смотрю на них, мысли все там, в маленькой квартире на седьмом этаже.

Почему она ушла? Почему не дала мне договорить? Что я сделал не так? Ничего. Я не сделал ничего. Просто кто-то решил за нас обоих, что так будет правильно. А может, я сам. Потому что вовремя не сказал главное.

Поворот направо — к дому. Налево — к ней.

Я сворачиваю налево.

Въезжаю в знакомый двор. Паркую байк и глушу двигатель. Тишина давит на уши после рева двигателя.

Поднимаюсь на седьмой этаж. Сердце колотится у самого горла, пульс отдается в висках. В коридоре тусклый свет и запах пыли — старый подъезд, старые двери.

Останавливаюсь перед дверью Евы и нажимаю кнопку звонка. Тишина. Где-то за дверью слышится шорох.

— Кто там? — голос хриплый, усталый, почти чужой.

— Открывай.

Пауза. Секунда. Другая. Ева колеблется, пауза затягивается. Потом щелчок замка раздается слишком громко в этой тишине. Дверь открывается, и я вижу Еву. Лицо бледное, глаза красные. Снова температура?

— Что тебе надо? — спрашивает она тихо.

Я смотрю на нее. На этот упрямый подбородок, на губы, сжатые в тонкую линию, на руки, вцепившиеся в край двери. Она вся, как натянутая тетива, готовая лопнуть в любую секунду. Не позволю!

— Что мне надо? — повторяю я и перехожу в наступление.

Мне надо, чтобы она перестала убегать. Чтобы хотя бы раз выслушала, не перебивая. Чтобы поверила, но вместо этого сокращаю расстояние между нами.

Ева не успевает ни сказать что-то, ни отступить. Я прижимаю ее к себе и жадно целую. Губы у нее холодные, слегка потрескавшиеся, а еще мягкие. Такие мягкие, что у меня внутри все переворачивается.

Греховцев быстро сокращает расстояние, прижимает меня к себе, и весь воздух исчезает. Я упираюсь ладонями ему в грудь, чтобы оттолкнуть. Потому что он наглый, самоуверенный, невозможный. Потому что несколько часов назад я видела, как к нему липнет Лена, и клялась себе, что больше никогда не поведусь.

Но его губы уже на моих — жесткие, горячие, и весь мир сужается до одного единственного ощущения. Я замираю всего на секунду. И этой секунды хватает, чтобы по позвоночнику пронеслась дрожь, чтобы пальцы, которые должны были слушаться, вдруг ослабли.

Петр целует меня так, будто долго терпел и наконец сорвался. Жадно, зло, почти отчаянно. И я отвечаю с не меньшим азартом. Это происходит помимо моей воли. Где-то глубоко внутри срабатывает какой-то древний, запретный механизм, и губы сами приоткрываются ему навстречу. Потому что больше не могу врать себе.

Греховцев будто чувствует это. Его пальцы сильнее сжимают мою талию, и поцелуй становится глубже, спокойнее, как будто он наконец-то получил то, зачем пришел. Я теряю ощущение пространства и времени, голова предательски кружится, а колени становятся ватными. Ловлю себя на постыдной мысли, что не хочу, чтобы этот момент заканчивался, но…

Греховцев отстраняется резко и неожиданно. Я открываю глаза и вижу его лицо. Он смотрит на меня сверху вниз, тяжело дышит, но на губах играет легкая, но дерзкая улыбка.

— Я так и знал, Ледышка, — хмыкает он, игриво подмигивает и уходит к лестнице.

— Что? — вырывается неосознанно. — Греховцев, ты охренел?

Не отвечает и не оборачивается. Я смотрю ему вслед. Шаги глохнут в лестничном пролете. Где-то внизу хлопает дверь подъезда и наступает тишина.

Стою в дверях, держась за косяк, и не могу пошевелиться. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Губы горят от его поцелуя и собственного стыда. Я отвела ему… Зачем я это сделала?

Закрываю дверь. Прислоняюсь спиной к холодной поверхности и сползаю вниз, прямо на пол. Обхватываю колени руками, утыкаюсь в них лицом.

Почему я не оттолкнула Петра? Должна была, но не стала. Потому что хотела другого и ждала этого. Потому что все эти дни ждала, когда он сделает шаг, а дождавшись, не смогла соврать себе.

Трогаю пальцами губы, они помнят каждую секунду. Стыд накрывает с головой, а потом злость, на себя и на Петра, на эту дурацкую ситуацию, в которой я не знаю, как теперь жить.

Черт! Бьюсь затылком об стену и жалобно скулю. Как же я вляпалась! Как смотреть ему в глаза?

В квартире тихо, только ветер за окном гуляет. Сижу на полу, обхватив колени, и смотрю в одну точку. В голове медленно перекатываются мысли, а в груди растет странное, пугающее чувство. Я бесконечно злюсь на себя за то, что поддалась натиску Греховцева, но глубоко-глубоко, там, куда я боюсь заглядывать, пульсирует предательское осознание.

Мне понравилось… Я не готова это признать. И что с этим делать тоже не знаю.

— Дура, — шепчу в пустую квартиру. — Какая же ты дура.

***

Ночь проходит отвратительно. Я то засыпаю, то просыпаюсь, то снова утыкаюсь лицом в подушку, будто могу стереть этот поцелуй из памяти. Не получается. Греховцев возвращается снова и снова. Его руки. Его дыхание. Его дерзкий взгляд.

А утром телефон звонит так резко, что я едва не роняю его на пол.

Василина.

— Ты как там? — спрашивает она вместо приветствия.

— Смотря в каком смысле.

— В фигурнокатательном. Срочно приезжай в ледовый.

Я закрываю глаза.

— Лина, я на больничном до завтра.

— Уже нет! Гриц вызвала всех сегодня. Через час. Сказала, без опозданий.

Сон слетает мгновенно.

— Зачем?

— Не знаю. Но голос у нее был такой, что я немного нервничаю.

Отлично. Я сажусь на кровати, касаюсь пальцами губ и тут же отдергиваю руку. Все, хватит! Поцелуй был ошибкой. Греховцев был ошибкой. Все, что связано с ним, одна сплошная катастрофа и ошибка.

— Уже лечу, — говорю подруге и сбрасываю вызов.

В ледовом холоднее обычного. Или это я так переживаю, что внутри все замерзло. В раздевалке девочки уже переодеваются. Марина Соболева сидит у зеркала, медленно стягивает волосы в идеальный пучок. Даже шпильки у нее, наверное, ложатся по линейке. Василина машет мне рукой, но выглядит напряженной.

— Что происходит? — спрашиваю тихо.

Лина только пожимает плечами. Ответ прилетает от рыжей Алисы:

— Не слышала? Говорят, на турнир поедут не все.

Я замираю.

— Что значит не все?

Марина поднимает глаза в зеркале и смотрит на меня через отражение.

— То и значит. Гриц будет выбирать. Контрольный прокат через три дня.

Внутри становится пусто и страшно. Всего три дня, а я после болезни и с хаосом внутри.

— Откуда информация? — спрашиваю ровно.

— Оттуда, — Марина пожимает плечами. — И еще говорят, что некоторым можно не волноваться. У некоторых же папа все порешает. Как и всегда.

В раздевалке становится тихо. Я медленно поворачиваюсь к ней.

— Повтори.

Марина улыбается почти ласково.

— Я говорю, интересно, как это приехать на просмотр к такому требовательному тренеру и сразу получить место. Удобно, наверное.

Василина резко подается вперед.

— Соболева, заткнись.

— А что? — та невинно хлопает ресницами. — Я просто рассуждаю.

В груди вспыхивает горячая, чистая, почти приятная злость. Она лучше слабости и растерянности.

— Рассуждай на льду, — рычу я. — Там хотя бы польза будет.

Марина прищуривается.

— Посмотрим.

— Посмотрим, — повторяю я.

Не хватало еще, чтобы меня действительно выкинули из мечты.

Алла Эдуардовна собирает нас у борта. Рядом Кир и Ланской. У всех лица такие, будто нас не на тренировку вывели, а на суд.

— Через три дня контрольный прокат, — говорит она без предисловий. — По результатам я определю, кто поедет на турнир. Места ограничены. Едут трое сильнейших. Не любимых. Не удобных. Не перспективных. Сильнейших. Мне нужна победа.