Она стоит чуть в стороне от остальных. Спиной ко мне, в идеально сидящей форме, волосы собраны в тугой пучок. Она не двигается, просто смотрит на тренера, и в этой неподвижности столько напряжения, что оно передается мне.

Я проезжаю мимо, потом еще раз. Ева оборачивается, будто почувствовала наконец. Наши взгляды встречаются и остальной мир перестает существовать. Нет ни парней, ни тренеров. Только она. Ее лицо бледное, глаза горят так, что я вижу в них все эмоции и чертов лед, который Еве так отчаянно хочет покорить.

Коньки сами поворачивают в ее сторону, меня тянет словно магнитов. Подъезжаю и останавливаюсь в метре, смотрю сверху вниз. Она не отшатывается и не отворачивается. Просто смотрит на меня и… улыбается.

— Ну что? — спрашиваю, и голос звучит тише, чем я хотел. — Прошла?

Она кусает губу. Я вижу, как она борется с собой и хочет сохранить лицо, хочет сказать что-то колкое, но не может. Эмоции переполняют, и от этого Ева становится еще более… искренней и красивой.

— Ну же, Ледышка, колись, — подбадриваю я.

Она закрывает глаза, делает глубокий вдох всей грудью, как перед прыжком. Потом выдыхает.

— Да, — говорит едва слышно. А потом уже громче: — Я еду.

Внутри меня взрывается что-то горячее, огромное, почти болезненное. Радость за нее. Яркая и пронзительная, от которой перехватывает дыхание и темнеет в глазах.

Я хватаю Ледышку за плечи и поднимаю. Она легкая, почти невесомая, прижимаю к себе и звонко целую в висок. Щека у нее влажная, горячая, и пахнет ментолом и морозом.

— Молодец, Ледышка! — говорю в ее волосы. — Я в тебе не сомневался.

Она замирает на секунду, а потом вдруг расслабляется и смеется, ее руки сами обхватывают мою шею. Я чувствую ее дыхание у своего уха, и сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.

— Спасибо, — шепчет тихо.

— Греховцев! — голос Аллы Гриц врезается в спину, как сотни острых иголок.

Ева в панике отстраняется, вырывается. Щеки горят алым, глаза блестят. Она отступает на шаг, поправляет выбившуюся прядь.

Я опускаю руки, медленно поворачиваюсь. Гриц стоит у борта, руки скрещены на груди. На лице строгая маска, но в уголках глаз я замечаю смешинки. Она не злится, просто напоминает правила приличия.

— Алла Эдуардовна, — говорю я с самым невинным видом, поднимая руки в примирительном жесте. — Пионерское расстояние. Пятнадцать сантиметров.

— Вот именно, — голос строгий, но я слышу, как ей трудно удержаться от улыбки. — Все свободны.

Она разворачивается и уходит с Киром и Ланским. Ева, смущенная, пытается улизнуть следом, но я успеваю перехватить ее за запястье.

— Подожди меня после тренировки, — говорю тихо.

Она поднимает на меня глаза. В них появляется что-то новое.

— Зачем? — шепчет.

— Придумаем что-нибудь, — улыбаюсь я. — Ты, кстати, мне должна.

— Начина-ается, — тянет она, закатывая глаза. — Я так и знала, что ты не бескорыстный.

Пытается нахмуриться, но уголки губ предательски тянутся вверх.

— Греховцев! — голос Палыча доносится с другого конца арены. — Отдельное приглашение на льду делать тебе?

— Иду, — кричу в ответ. Потом снова поворачиваюсь к Еве. — Дождись меня.

Она кивает. Кидает последний взгляд и, подхватив чехлы, убегает в раздевалку.

Я смотрю ей вслед, пока силуэт не исчезает за дверью. Сердце все еще колотится быстрее, пульс отдается в висках.

— Греховцев, мать твою!

— Да здесь я уже, — выдыхаю.

Тренировка идет своим чередом. Палыч дает установку, мы работаем. Лед скользит под коньками, клюшка слушается, шайба летит точно. Но я где-то не здесь. Я там, с ней.

Стрельцов зовет меня к себе, невольно напрягаюсь, но подъезжаю.

— Как там у Евы? — спрашивает вполголоса, делая вид, что поправляет записи на планшете. Не смотрит на меня, но напряжение в голосе чувствуется. Он переживает за дочь.

Я расплываюсь в широкой улыбке.

— Прошла.

Стрельцов поднимает голову, смотрит на меня серьезно, изучающе, будто проверяет, не вру ли. Потом уголки его губ чуть заметно поднимаются. Он хмыкает.

— Что стоишь? — голос снова твердый. — Вперед, работаем.

— Есть, — я ускоряюсь, вклиниваюсь в командную игру, но внутри все ликует.

После тренировки я срываюсь одним из первых. В душе не остывая, просто смываю пот, накидываю толстовку. В раздевалке парни переодеваются, обсуждают вечер.

— Грех, какие планы? — окликает Юджин.

— Свои. Не ждите меня, — бросаю на ходу, натягивая куртку.

Хватаю ключи, сумку, выбегаю.

В фойе никого. Только охранник кивает мельком. Я выхожу на улицу и останавливаюсь.

Евы нет.

Фак. Не дождалась? Ушла, не попрощавшись? Сердце пропускает удар, потом бьет снова чаще, тревожнее.

Я оглядываюсь по сторонам и вижу ее. Она сидит на моем байке. Свесила ноги, уткнулась в телефон, волосы распущены и падают на плечи. В свете уличного фонаря она выглядит… нереальной. Как мечта, которую я не смел загадать.

Останавливаюсь и достаю телефон.

— Ева, — зову негромко, почти шепотом.

Она поднимает голову, а я нажимаю кнопку. Камера ловит ее лицо: огромные глаза, слегка приоткрытые губы, свет, падающий на скулы. Идеальный кадр.

— Что ты делаешь? — хмурится, но в голосе нет злости.

— Фото для заставки, — улыбаюсь я, нажимая пару кнопок. Экран оживает ее лицом. — Шикарная девочка.

— Да, — усмехается она, — в отличие от тебя.

— Согласен, — я прячу телефон, подхожу ближе. — Куда хочешь поехать?

Ева смотрит на меня долго, как будто решает что-то очень важное. Потом вздыхает.

— Я бы чего-нибудь съела.

— Домой к себе звать бессмысленно? — интересуюсь с надеждой.

— Ну-у-у... — тянет она, и я вижу, как колеблется. — Если пообещаешь не распускать руки. И главное — губы, то…

— Еще чего! — смеюсь я, протягивая шлем. — Лимит «хорошего мальчика» исчерпан. Поехали уже.

Она берет шлем, надевает. Садится сзади и прижимается ко мне, уже не робко, как в первый раз, а уверенно, будто это самое правильное место на земле. И я чертовски с этим согласен.

Завожу мотор. Двигатель взрывается ровным рыком, и внутри меня все замирает от счастья. Довольный, как кот на солнце.

Пару раз газую. Ева крепче обхватывает за талию, прижимается щекой к спине, а я улыбаюсь в визор.

— Держись, Ледышка!

Байк срывается с места, и мы улетаем в ночь. Огни города, ветер, скорость. И она за спиной. Моя! Сегодня Ева победила. И я чувствую себя так, будто победил тоже.

Байк летит по вечернему городу, а я держусь за Петра и пытаюсь сделать вид, что это совершенно обычная ситуация.

Ветер бьет в визор, город размазывается огнями, фонари тянутся золотыми полосами. Я прижимаюсь к его спине чуть крепче, чем нужно, но оправдываю себя тем, что скорость высокая, и это все объясняет.

Мы тормозим у его дома. Я снимаю шлем и смотрю на подъезд.

— Греховцев, мы приехали к тебе?

— Невероятная наблюдательность. Видимо, контрольный прокат прокачал не только лутц.

Я щурюсь.

— Я не согласилась еще. Я не уверена, что хочу попасть в логово… эм…

— Логово звучит обидно. У меня уютная берлога.

— У медведя тоже берлога уютная. Для медведя.

Петр слезает с байка, забирает у меня шлем и вдруг не шутит. Просто смотрит внимательно.

— Если боишься, отвезу домой.

Вот это хуже всего. Когда он наглеет, я знаю, как реагировать. Можно фыркнуть, послать, закатить глаза. А когда он вдруг нормальный, у меня в голове короткое замыкание.

— Я хочу есть, а ты обещал меня покормить, — говорю после паузы. — Но, если ты начнешь вести себя как самоуверенный придурок, я уйду.

— Придурок — базовая комплектация. Самоуверенность оставлю на минималках.

— И руки?

Он поднимает ладони.

— Руки при себе.

Я приподнимаю бровь.

— И губы.

Петр улыбается уголком рта.

— Ну-у, это уже беспредел, — протягивает каждое слово. — А если ты сама захочешь?