— Я был бы аккуратнее.

— Ты и так аккуратный, — улыбается она. — Не останавливайся. Пожалуйста.

У меня внутри все переворачивается. Ева доверила мне не просто свое тело. Она доверила мне то, что никому не отдавала раньше. Первый раз. Самый страшный. И она выбрала меня — человека, который ни никогда не стремился стать «первым» и никогда не думал, что это может что-то значить. А теперь понимаю, что это значит очень многое. Это пипец, как важно.

Я целую ее висок, скулу, уголок губ. Жду, когда дыхание выровняется, когда пальцы расслабятся на моих плечах.

— Все хорошо? — спрашиваю.

Она кивает, не открывая глаз.

— Да. Я в порядке.

Я делаю это так медленно, как только могу. Плавно, нежно, почти невесомо. И чувствую, как постепенно напряжение уходит из ее тела, как она расслабляется, доверяясь мне полностью. Дыхание становится глубже, ровнее, а потом сбивается снова, но уже по другой причине.

Ева стонет тихо, удивленно, будто сама не ожидала от себя этого звука.

— Пит…

— Я здесь, — шепчу в ее губы. — Я не уйду.

Двигаюсь плавно, ритмично, и с каждым движением внутри меня разгорается что-то огромное, незнакомое. Словно не тело говорит, а что-то гораздо глубже, куда я не пускал никого.

Ева стонет, запрокидывая голову, пальцы впиваются в мои плечи. Я чувствую, как она напрягается, как ее дыхание сбивается, как она прижимается ко мне всем телом, ища точку опоры. Ускоряюсь чуть-чуть, целую ее шею, скулу, уголок губ.

— Сейчас, — шепчет она. — Я сейчас…

— Давай, Ледышка, — шепчу в ее губы. — Я помогу.

Она кончает с тихим, сдавленным криком, и меня накрывает волной такой силы, что я перестаю дышать. Ее тело сжимается вокруг меня, сокращается ритмично, горячо, невыносимо сладко. И я позволяю себе отпустить контроль, в последний момент, на пике, когда уже не могу думать ни о чем, кроме нее, кроме этого мгновения, которое навсегда останется со мной.

Мы замираем. Я чувствую, как бешено колотится сердце Евы, у самого моего уха. Как ее пальцы все еще вцеплены в мои плечи, а дыхание постепенно выравнивается.

Я падаю рядом, притягиваю Еву к себе, утыкаюсь носом в ее волосы. Они пахнут фиалкой и чем-то сладким, а еще сексом, и чем-то таким родным, что у меня перехватывает горло.

Мы лежим молча. Я чувствую, как пульс Евы постепенно замедляется, как тело расслабляется, доверчиво прижимаясь ко мне. Никогда в жизни я не был так близко к другому человеку. Никогда не хотел быть.

— Пит, — говорит она тихо, и ее голос звучит мягко, устало, счастливо.

— Так хорошо, — говорю я, и голос садится, становится хриплым. — Мне никогда… ни с кем не было так хорошо.

Слова выходят сами. Я не планировал их говорить. Даже не знал, что они есть во мне. Но сейчас они единственная правда.

Ева молчит секунду. Потом поворачивает голову, смотрит на меня. В ее глазах удивление, нежность, и эта проклятая улыбка, от которой я готов на все.

— А мне не с чем сравнивать, — шепчет она. И добавляет, чуть слышно: — Пока.

Пока?.

Внутри меня что-то закипает. Ревность? Собственничество? Желание стереть это «пока» навсегда?

Я рычу, прижимая ее крепче, целую в шею жестко, собственнически, почти больно. Она не сопротивляется.

— Никаких «пока», Буденич, — говорю в кожу. — Ты моя. Только моя. И я никому не позволю к тебе приблизиться. Даже смотреть в твою сторону не позволю.

Она смеется тихо и расслабленно.

— Ты не можешь меня контролировать.

— Могу, — говорю. — Потому что ты сама этого хочешь.

Она не спорит. Только вздыхает, устраиваясь удобнее у меня на плече. Ее пальцы переплетаются с моими, а я смотрю на наши руки, а в груди разливается что-то огромное, пугающее, незнакомое.

Я влюбился. По-настоящему. Впервые в жизни. И мне почему-то не страшно.

Страшно только то, что Ева передумает. Что проснется утром и скажет: «это была ошибка». Или просто уйдет, не глядя, как уходят все, кого я не держал.

Но сейчас, глядя на ее расслабленное лицо, на ее пальцы, переплетенные с моими, я позволяю себе поверить, что не передумает. Я сделаю все, чтобы она не передумала.

Просыпаюсь от странного ощущения, что на меня кто-то смотрит. Открываю глаза и сначала не понимаю, где я. Потолок чужой, подушка не моя. Воздух пахнет не моей квартирой, а чем-то теплым, мужским, чуть терпким.

Вчерашний вечер возвращается ощущениями: его руки, его голос, губы у виска, тепло под кожей, от которого я до сих пор будто не до конца проснулась.

Осторожно поворачиваю голову и замираю. Петр лежит на боку рядом со мной, подперев голову рукой и смотрит на меня. Волосы растрепаны, глаза темные, спокойные, губы чуть тронуты улыбкой. Без привычной наглости, без этой его самоуверенной маски. Такой… домашний, сонный, смешной.

И от этого всего у меня внутри происходит что-то совсем неприличное для спортсменки с железной дисциплиной. Я мгновенно предательски краснею до кончиков ушей.

— И чего ты смотришь? — голос после сна выходит хриплым, и это совсем не помогает мне выглядеть уверенно.

— Проверяю, — отвечает Петр тихо.

— Что?

— Не сон ли.

Я часто моргаю. Вот и все, меня ждет смерть от умиления. Причина — хоккеист. Возраст — девятнадцать лет. Диагноз — сама виновата.

— И как? — спрашиваю, пытаясь сохранить лицо.

— Пока не понял. Надо посмотреть поближе.

— Греховцев, — тяну укоризненно.

— Ледышка.

Он улыбается шире, но не двигается и не делает вид, будто теперь имеет на меня какие-то права. Просто лежит рядом и смотрит так, будто я правда что-то невероятное.

Я подтягиваю одеяло выше, хотя на мне его футболка. Огромная, теплая, пахнущая им. Вчера он дал ее после душа, а я, конечно, сделала вид, что мне все равно.

— Я выгляжу ужасно, — бурчу, пряча подбородок в одеяло.

— Нет.

— У меня волосы не красиво лежат.

— Красиво.

— Лицо помятое.

— Милое.

— Ты издеваешься?

— Нет. Наслаждаюсь.

Он говорит это так спокойно, что я опять краснею. У меня скоро лицо станет постоянного оттенка спелого помидора. Можно будет выходить на лед без румян.

Пит чуть ближе подвигает руку, но все еще не касается.

— Как ты?

Вопрос тихий, без подтекста. Просто вопрос, но я понимаю, о чем он. В животе теплеет, но одновременно становится неловко. Очень. До желания зарыться под одеяло полностью и объявить себя невидимкой.

— Нормально, — говорю слишком быстро.

Он приподнимает бровь.

— Ева.

Вот же зараза. Уже научился слышать, когда я вру. Я выдыхаю и отвожу взгляд.

— Немного странно. Немного… неловко. Но хорошо.

Греховцев молчит секунду, потом очень осторожно касается пальцами моей руки поверх одеяла. В его глазах что-то меняется, он улыбается уже иначе — мягче, почти счастливо. И эта улыбка добивает меня окончательно.

— Тогда доброе утро, Ледышка.

— Доброе, носорог.

Он смеется и все-таки наклоняется. Целует меня в лоб. Не в губы, не требовательно, не как продолжение ночи. Просто в лоб. Тепло и нежно.

Я закрываю глаза. Это опасно. Очень опасно. К такому можно привыкнуть. Через минуту у меня начинает громко урчать живот.

Петр замирает. Я тоже.

— Это не я, — говорю сразу.

— Я понял. Пора кормить.

Он встает с кровати и натягивает спортивные штаны, а я быстро отвожу глаза, потому что смотреть на него утром после всего, что было ночью, оказалось задачей сложнее лутца. Тройного. С закрытыми глазами. На горящем льду.

— Идем завтракать, — говорит Греховцев.

— Я не могу выйти в этом.

Он смотрит на меня.

— В моей футболке?

— Да.

— Почему?

— Потому что она… короткая.

Петр медленно улыбается.

— Вот именно.

— Не начинай.

— Я молчу.

— Ты улыбаешься слишком громко.

Он подходит к шкафу, достает другую футболку и кидает мне.