Я всегда была смелой, а сейчас чувствую себя маленькой, потерянной, раздавленной между обидой на отца, злостью на этого наглого хоккеиста и странным трепетом, который никак не могу объяснить.

— Ладно, бабуль. Я спрошу. Завтра.

— Ну хорошо. Целую.

Сбрасываю вызов и долго сижу на кухне, глядя в одну точку. Спрашивать? А что спрашивать? "Вы меня взяли потому, что мой отец важная шишка?" Это унизительно. Но молчать и не знать — еще хуже.

Вечером ложусь в кровать, смотрю в потолок. Мысли крутятся, как заезженная пластинка. Байк. Ветер. Его спина. И эти глаза. Темно-синие, глубокие, с вызовом.

Злость на себя накрывает с головой.

— Идиотка, — шепчу в темноту. — Какая же ты идиотка.

Засыпаю под утро. И снова снится чертов байк, ночь, его руки на руле, и я прижимаюсь к спине, и ветер свистит в ушах, и адреналин заливает кровь...

Утром просыпаюсь разбитая. Тело ватное, голова тяжелая, мысли путаются. Смотрю на потолок несколько минут, пытаясь собрать себя по кусочкам.

Сегодня тренировка. Нужно быть в форме. Нужно доказать, что я здесь не случайно.

Этот "носорог" — никто. Случайный эпизод. Просто неудачное стечение обстоятельств, которое не стоит моего внимания.

Ледовый дворец встречает знакомым холодом и запахом хлорки. Переодеваюсь быстро, выхожу на лед.

Тренировка погружает меня в ад.

— Буденич, корпус выше!

— Буденич, выезд мягче!

— Буденич, где эмоции? Ты не на похоронах!

Кир Брайт проходится по мне как по больной. Ланской морщится на каждом вращении. Гриц молчит, но взгляд тяжелый, сканирующий.

Я словно мячик для битья. Выкладываюсь, стараюсь, но чувствую, что все не то. Мысли мешают, концентрация разбита.

— Свободны, — бросает Гриц после третьего прогона. — Всем отдыхать.

Девочки расходятся. Василина ловит меня у борта.

— Ты сегодня бледная, — шепчет. — Случилось что?

— Не выспалась, — пожимаю плечами. — Все нормально.

Она смотрит с сомнением, но не лезет.

В раздевалке переодеваюсь медленно. Девочки обсуждают что-то свое, смеются, а я смотрю в одну точку и понимаю, что так оставлять нельзя.

Бабушка права. Лучше знать правду, чем мучиться неизвестностью.

Одеваюсь и иду к тренерской. Стучу. Сердце колотится где-то в горле.

— Войдите.

Алла Эдуардовна сидит за столом, разбирает какие-то бумаги. При моем появлении поднимает голову, смотрит в упор.

— Буденич. Что случилось?

Стою перед ней, чувствуя, как пересыхает во рту. Но отступать поздно.

— Алла Эдуардовна, я... я хочу спросить.

— Спрашивай.

— Почему вы меня взяли? — выдыхаю. — Мой отец... Стрельцов. Он теперь здесь главный тренер хоккеистов. Вы знакомы. И я... я должна знать. Это из-за него? Он просил вас?

Гриц смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом откладывает бумаги, откидывается на спинку кресла.

— Думаешь, я беру к себе кого попало, лишь бы кому-то угодить?

— Я не...

— Я взяла тебя, Буденич, потому что ты пришла и попросила шанс, — перебивает она жестко. — Потому что ты обещала работать. Потому что в твоей программе есть то, чего нет у других. Живой огонь. Желание. Голод. Сегодня этого не было.

Я молчу, боясь дышать.

— Да, я знаю Стрельцова, — продолжает она. — Давно. Но он ни слова не сказал о тебе. Ни до просмотра, ни после. И знаешь что?

— Что?

— Мне плевать, — она усмехается. — Мне нужны результаты. Если ты не покажешь их вылетишь. Как и любая другая. Без скидок. Я понятно объясняю?

— Да, — выдыхаю. — Спасибо.

— Что-то изменилось?

— Нет, — качаю головой. — Я не подведу.

— Вот и хорошо, — кивает Гриц и возвращается к бумагам. — Свободна.

Все-таки не из-за отца. Я прошла сама. Значит, я чего-то стою. Легкость поднимается откуда-то из груди, разливается теплом. Вылетаю из тренерской и врезаюсь в кого-то.

Точнее, в группу хоккеистов. Парни шарахаются в стороны, кто-то успевает увернуться, кто-то отпрыгивает. А я сношу одного из них. Сильные руки подхватывают, притягивают, и я падаю... на кого-то. Упираюсь ладонями в твердую грудь, поднимаю голову и встречаюсь взглядом с темно-синими глазами. Ну нет, только не это!

— Ну привет, — усмехается Греховцев.

Он поправляет прядь волос, выбившуюся из моего пучка, заправляет мне за ухо. От этого жеста по спине бегут мурашки.

— Кто из нас еще носорог? — его голос низкий, насмешливый.

Я упираюсь в его грудь, пытаясь оттолкнуться, но он держит крепко.

— Ты специально, да? — шиплю, чувствуя, как лицо заливается краской.

— Я? — притворно удивляется. — Это ты в меня влетела.

— Пусти!

— А сама не выберешься? — подначивает.

Парни вокруг ржут. Я слышу знакомый смех и чью-то реплику: "Пит, ты ее уже завалил, чего уж там". Но я не смотрю на них. Смотрю только в эти темно-синие глаза, в которых пляшут чертики.

— Отпусти, — цежу сквозь зубы.

— Попроси вежливо.

— Пошел ты.

— Не так, — качает головой.

Я собираюсь выдать еще что-то обидное, но в этот момент голос разносится по коридору, заставляя всех замереть.

— Что здесь происходит?

Отец… Стоит в нескольких метрах, руки скрещены на груди, взгляд тяжелый, сканирующий. Смотрит на нас, на руки Петра, которые все еще держат меня.

Внутри все взрывается паникой.

***

Иду в раздевалку и взгляд скользит по коридору, словно ищет кого-то. Но там пусто. Выдыхаю. Или расстраиваюсь? Сам не пойму, но инстинктивно высматриваю Ему, как будто меня тянет помимо воли.

Глупость какая. Захожу в раздевалку и кидаю сумку на лавку. Парни уже здесь, обсуждают вечерние новости. Я переодеваюсь, зашнуровываю коньки, слушаю вполуха.

— Слышали, «Титаны» вчера разгромили «Ястребов»? — Юджин листает телефон. — Три-один.

— «Ястребы» слабые, — отмахивается Яша. — А «Титаны» — это серьезно. У них оборона как стена.

— Нашу стену они не видели, — усмехается Бурый. — Мы им покажем.

— Главное, чтобы Стрельцов сегодня составы снова не перетряс, — бурчит Юджин. — Как в прошлый раз...

Все косятся на меня. Я делаю вид, что не замечаю.

— Установки сегодня будут, — говорю спокойно. — Палыч сказал, сразу после раскатки.

— Палыч — да, — тянет Арс. — А этот...

— Не каркай, — перебиваю с усмешкой.

На самом деле внутри все сжимается. Завтра игра. Первый матч плей-офф. А я в третьем звене... Нет. Не буду выпендриваться. Буду пахать. Палыч прав: доказывать надо делом.

В голове всплывает вчерашняя поездка с колючей девчонкой. Как она смотрела на меня, а потом этот ее фак. Показала средний палец и ушла, гордая, несгибаемая.

Улыбка сама расползается на лице. Такая она, конечно... Хочется приручить. На разок, естественно. Но как было бы приятно...

— Грех, ты где витаешь? — Арс бьет меня в плечо, вырывая из фантазий.

— А? Чо?

— Пошли, говорю, пять минут до раскатки.

— Гоу.

Встаю, поправляю форму. Парни уже толпятся у выхода, Юджин что-то рассказывает, Яша ржет. Я замыкаю колонну, мысленно переключаясь на лед. Победа — вот о чем надо думать.

Выходим в коридор. Гомон, смех, кто-то подначивает Бурого, что его девушка отшила в очередной раз. Я иду последним, смотрю перед собой.

И тут из двери вылетает фурия. Я успеваю заметить только размытое пятно. Парни впереди шарахаются кто вправо, кто влево. Кто-то успевает прижаться к стене, я же успеваю только выставить руки вперед, чтобы поймать это чудо, летящее прямо в меня.

Ловлю. Но инерция штука жестокая, мы оба летим на пол. Я успеваю сгруппироваться, чтобы она не разбилась и в последний момент переворачиваюсь, принимая удар на себя.

Фурия сверху. Упирается ладонями в мою грудь, поднимает голову, и я встречаюсь взглядом с этими глазами. Глубокими и полными ярости. В них ненависть, испуг, и еще что-то, что она так старательно прячет.