— Давай, Буденич! Еще немного!

Я разгоняюсь, уже не думая. Как на соревнованиях. Забываю, где руки, где ноги. Вижу только эти два конуса наши условные ворота.

Бросаю нелепо и коротко. Шайба ползет по льду медленно, а Арс специально пропускает. Лина кричит "Гоол!" еще до того, как шайба пересекает линию. Она влетает ровно между конусов, врезается в борт и замирает.

— Го-о-ол! — ору я на всю ледовую арену. Голос срывается, с хрипотцой, злой, радостный, выплескивающий наружу все, что накопилось.

Василина смеется, хлопает в ладоши. Арс свистит. Петр подъезжает ко мне медленно и торжественно, протягивает кулак. Я бью по его кулаку своим.

— Поздравляю с первым голом в карьере, — говорит он.

— Я забила случайно.

— В хоккее случайных голов не бывает, — подмигивает.

Я опускаю клюшку к лезвию коньков, провожу ладонями по лицу. В перчатках жестко, но я чувствую, что щеки горят не от холода.

Лед, шайба и мы вчетвером на маленьком катке. Свет прожекторов, дыхание облачками в воздухе, смех Лины, шутки Арса. И Греховцев, который сегодня почему-то не выносит мозг. Он просто рядом.

Стоит у борта, крутит в руках перчатку, смотрит, как я заправляю выбившуюся прядь.

— Ну что, звезда, — говорит Арс. — Может, в молодежную хоккейную лигу подашься? А то фигурное катание слишком скучно.

— С ума сошел? — смеюсь я.

— Фу таким быть, — поддерживает Василина. — У нее и второй гол будет. Давай, Ева!

Я смотрю на нее, на Арса, на Петра. И где-то внутри оттаивает кусочек, который вчера казался намертво замороженным. Может, они и ненормальные, но сегодня это именно то, что мне нужно.

— Давайте, — говорю я.

И мы снова лезем в кучу-малу. Без правил, без тактики, зато со смехом, скоростью и клюшками, которые не слушаются.

А Греховцев каждый раз, когда забиваем мы с Линой, поднимает руки и кричит громче всех. А я позволяю себе верить, что сегодняшний вечер только наш.

Я отвожу Еву домой молча. Байк ревет, ветер свистит в визоре, но в голове странная, звенящая тишина. Не потому, что не о чем думать, скорее уж мыслей слишком много, и все они сталкиваются, как хоккеисты на вбрасывании, ни один не может вырваться вперед.

Торможу у подъезда. Ева слезает, снимает шлем, ее волосы растрепаны, щеки раскраснелись, глаза усталые, но в них уже нет той затравленной жесткости, что была несколько часов назад. Я вижу это и чувствую, что сегодняшний вечер что-то дал ей. Может не технику, но хотя бы передышку. Хотя бы право на то, чтобы улыбнуться, а не загонять себя.

Протягивает шлем, но в глаза не смотрит в глаза.

— Спокойной ночи, — говорю.

— Спасибо за вечер, — отвечает тихо.

И уходит.

Подъездная дверь хлопает. Свет загорается на седьмом этаже. Я стою еще минуту, вглядываясь в желтый прямоугольник в серой стене. Потом разворачиваюсь и врубаю газ.

Домой.

Квартира встречает полумраком и тишиной. Сбрасываю куртку прямо на пол в прихожей, стаскиваю кроссовки, бреду на кухню. Включаю свет, тот неприятно режет глаза. Открываю холодильник, смотрю на пустые полки, закрываю.

Не хочу есть. Не хочу пить. Не хочу ничего.

Падаю в кресло, запускаю пальцы в волосы и смотрю в потолок. Белый, матовый, с одной едва заметной вмятиной у люстры. Раньше я ее не замечал, сейчас почему вижу слишком четко, а мысли все крутятся вокруг Евы. Вот же зараза, зацепила меня так, что не соскочить.

В коридоре раздается щелчок замка.

— Пит, ты дома? — раздается голос Павла, брата-близнеца.

Вламывается без стука, как всегда.

— Дома, — отвечаю, даже не поворачиваясь.

— Мы к тебе в гости с пирожными.

— «Мы» — значит снова с Лидой.

Они появляются в дверях кухни, Пашка с пакетом в руках, Лида за его плечом, в руках коробка с пирожными. Глаза у нее добрые, обеспокоенные. Пахнет выпечкой и чем-то домашним, уютным.

— Ты чего такой мрачный? — Пашка ставит пакет на стол, садится напротив. — Игра? Или опять эта твоя фигуристка?

— Не моя она, — огрызаюсь, но беззлобно. — И игра ни при чем.

— А что? — Лида хозяйничает, ставит чайник, достает чашки. Голос мягкий, как ее пирожные. — Рассказывай.

Я молчу. Смотрю на свои руки, грубые, не привыкшие к нежности.

— У нее через три дня контрольный прокат, — говорю наконец. — Если провалит не поедет на турнир. А виноват я, хоть и косвенно.

— И ты переживаешь? — Лида поднимает бровь.

— Беспокоюсь, — поправляю. — Она сама себя грызет. Боится. А я… я не знаю, как помочь.

— А зачем помогать? — Пашка подается вперед. — Ты что, тренер по фигурному катанию?

— Нет.

— Хореограф?

— Нет.

— Может психолог?

— Паш, — рычу я. — Хватит.

Он поднимает руки в знак капитуляции, но улыбается.

— Я серьезно, Пит. Что ты можешь сделать?

— Паш, ну чего ты? — тихо говорит Лида, разливая кипяток по чашкам. Может, Пит просто хочет поддержать,

Я поднимаю на нее глаза. Лида хорошая. Пашке повезло. Она не лезет с нравоучениями, не давит, не учит жить. Просто… понимает.

— Ну и как поддержать? — спрашиваю. — Я в ее дурацких прыжках ни черта не смыслю. Тройной лутц — что это вообще? Он там в воздухе три раза крутится? Как это работает?

— Тебя в гугле забанили? — хмыкает Пашка. — Там все есть. Я сам, когда хотел Лиде хендмейд сделать, про вязание крючком статью читал. Думал, с ума сойду.

— Ты вязал крючком? — не верю своим ушам.

— Нет, конечно, — ржет брат. — Но мог бы. В теории.

Лида тепло смеется и сжимает мои плечи, становится хорошо и по-домашнему уютно, на секунду даже отпускает грудную клетку.

— Пит, — она подает мне кружку с чаем, — если хочешь помочь — помоги. Как человек, которому не все равно. Включи голову. Почитай. Посмотри. Может, и правда найдешь что-то, чего она сама не видит.

Я смотрю на нее, на Пашку, на дымящийся чай. Пирожные на столе, дрожжи, сахарная пудра. Тепло.

— Ладно, — говорю. — Попробую. У вас-то чего нового? — спрашиваю я и беру домашнее пирожное, заботливо приготовленное Лидой.

— А у нас все хорошо, — улыбается Пашка и обнимает свою девушку.

Они уходят через час. Пашка хлопает по плечу: «Держись, брат». Лида по-сестрински чмокает в щеку. А я сажусь за стол, ставлю перед собой телефон и открываю гугл.

«Тройной лутц техника»

Черт, их там тысячи. Видео, статьи, разборы от тренеров, замедленные повторы, схемы. Я открываю первое попавшееся, там девушка в красном костюме, подпись на английском. Она летит по дуге и вдруг взмывает вверх, крутится, как волчок, и приземляется мягко, без единого скрежета.

Перематываю назад. Смотрю еще раз. И еще.

Спустя час я знаю, что лутц начинается с движения назад, что ключевое — постановка ноги на наружное ребро, что при отталкивании нельзя заваливать корпус, что группировка должна быть плотной, а руки работать как маятник. Я знаю, что три с половиной оборота требуют сумасшедшей координации, что приземление идет на правую ногу, и что самая частая ошибка завал плеча влево.

Все это, конечно, здорово в теории, а на практике?

— Твою мать, — шепчу в пустоту. — Что я вообще в этом понимаю?

Я хоккеист, умею бить по шайбе, отдавать пас, ставить блок-шот. Мои коньки предназначены для скорости и жесткой борьбы, не для изящных вращений. Мои советы по лутцу — это как учить рыбу лазать по деревьям. Но я не могу просто сидеть сложа руки.

Если я ни хрена не смыслю в лутцах, то хотя бы могу попытаться. Выучить и разобрать. Найти ту самую деталь, которая рассыпается в прыжке Евы. Даже если я не тренер и все это бессмысленно. Пусть она сама поможет мне в этом.

Открываю сообщения. Пальцы замирают над клавиатурой. Печатаю, стираю, снова печатаю. Смотрю на движущийся курсор, на пустое поле, на ее имя вверху экрана.

В итоге выходит коротко и решительно:

«Я все придумал. Завтра твой лутц будет самым лутцным лутцем в мире».