Одеваюсь наскоро: джинсы, свитер, куртка. Волосы выпускаю из пучка, чтобы скрыть бледное лицо. Натягиваю кроссы, хватаю ключи.

Открываю дверь и замираю.

Греховцев стоит в двух шагах от порога. Темная толстовка, в руках шлем. Глаза сияют в полутьме, как у кота, задумавшего нехорошее.

— О! На ловца и зверь бежит, — радуется он.

— Опять ты? — вылетает у меня, и голос звенит так, что эхо разносится по всему подъезду. — Я что, непонятно объяснила?

Петр не моргает. На губах ожидаемая усмешка.

— Все предельно понятно, — кивает он. — Но я не за этим.

— А за чем?

— Поехали.

— Куда?

Он берет меня за запястье, но не тянет. Просто держит, не давая сразу захлопнуть дверь.

— Десять минут, Буденич. Если не сработает, сам отвезу обратно и исчезну до контрольного.

— Греховцев! — упираюсь.

Но он не отпускает, и почему-то я не вырываюсь. Я захлопываю дверь, а он нажимает кнопку вызова, и лифт с жужжанием ползет к нам.

— Ты сдурел?

— Возможно, — пожимает плечами. — Сказать честно, я и сам не уверен.

В лифте он не смотрит на меня. Смотрит прямо перед собой, и я краем глаза вижу его сосредоточенный профиль, с легкой тенью сомнения. Я даже не знала, что Греховцев умеет сомневаться.

— Куда мы едем? — спрашиваю уже спокойнее.

— Узнаешь.

— Я не люблю сюрпризы.

— А это не сюрприз. Это... — он замолкает, подбирая слово. — Терапия.

— Ты будешь меня лечить? — фыркаю.

— А что, в прошлый раз не помогло?

Я вспоминаю омлет, чай, его прищуренные глаза на моей кухне. Затыкаюсь.

На улице он ведет меня к байку, протягивает шлем. Без пререканий надеваю и сажусь сзади.

Мотор оживает, и мы срываемся в вечер. Город мелькает огнями, ветер бьет в визор, Пит ведет уверенно, не глядя по сторонам. Я держусь за него. Сначала осторожно, пальцами за куртку. Потом, когда он входит в поворот и я наклоняюсь вместе с ним, уже сильнее.

Через пятнадцать минут мы останавливаемся у знакомого здания. Ледовый дворец. Только с другой стороны.

— Ты зачем меня сюда приволок? — с подозрением щурюсь.

— Сейчас узнаешь.

Греховцев глушит мотор, слезает. Протягивает руку, но я слезаю сама.

Он ведет меня вдоль здания туда, где я никогда не была. Здесь другая жизнь: гулкая, живая, пахнущая попкорном и морозом. Вокруг много людей, семьи с детьми, парочки, компании подростков. Смех, шум, звон коньков о лед доносится откуда-то издалека. Воздух раскачивается от этого гула, и я невольно втягиваю голову в плечи, слишком много всего после моей тихой квартиры.

Мы заходим внутрь через служебный вход. Петр, кажется, знает тут все ходы и двигается уверенно. Даже ни разу не задумался, куда повернуть. Я иду следом, чувствуя, как внутри разрастается недоумение пополам с любопытством. И еще легкое раздражение. Потому что он опять ничего не объясняет, а я все равно иду за ним, как привязанная.

Через несколько метров я вижу два катка. Большой и малый. Для всех желающих. На большом настоящий муравейник, людей столько, что я сразу перестаю понимать, как там вообще можно кататься. Тела мелькают, дети врезаются в борта, кто-то смешно размахивает руками, пытаясь удержать равновесие. Хаос, но веселый.

А вот на малом катке почему-то никого. Совсем. Только ровный свет прожекторов, а еще белый и гладкий, нетронутый лед. Ни одной царапины. Как белый лист.

Мы направляемся к нему. Мои кроссовки стучат по резиновому покрытию, и каждый шаг отдается в груди глухим, сбивчивым стуком.

— Греховцев, — останавливаюсь, наконец выдыхая это имя как приговор. — Ты объяснишь?

— Объясню, — бросает он через плечо, как будто это самое очевидное в мире дело.

— Да у меня даже коньков с собой нет! — голос срывается на полтона выше, чем хотелось бы. Я складываю руки на груди, готовая развернуться и уйти прямо сейчас.

Но в этот момент я замечаю, что у борта уже кто-то стоит. Две фигуры, до боли знакомые. Василина в пуховике, натянутом прямо на тренировочные легинсы, с улыбкой до ушей. И Арс рядом, в легкой куртке. Рядом у бортика стоят четыре клюшки.

— А вот и наша звезда, — подмигивает Василина.

Она протягивает мне коньки. Мой размер. Не удивительно.

— Вы что, с ума посходили? — смотрю на них по очереди.

— Это хоккейный матч, — торжественно объявляет Петр и берет клюшку.

— Какой матч? — не верю своим ушам. — Я в хоккей не умею играть.

— Тем интереснее будет, — ухмыляется Василина. — Давай, Буденич, не трусь. Мы тебя в обиду не дадим.

— Кто "мы"?

— Мы — это команда, — Арс выходит вперед и встает рядом с Петром. — Я и Лина против тебя и этого хоккейного монстра. Играем без вратарей. Гол — просто забить в ворота.

— Какие ворота? Их тут нет.

— Будут, — отзывается Петр и вместе с Арсом перетаскивает два конуса, обозначая створ.

Я стою, смотрю на них. На Лину, которая уже затягивает шнурки на своих коньках. На Арса, деловито наматывающего ленту на клюшку. На Греховцева, который вдруг усмехнулся как-то... тепло.

— Вы ненормальные.

— Это уже выяснили, — соглашается он. — Давай, Ледышка. Один час. Не в прыжках же счастье.

— В чем же?

— А вот сейчас узнаешь.

Он протягивает мне клюшку. Я смотрю на нее, на свою ладонь. Внутри все сопротивляется. Мне надо тренироваться. Мне надо программу доводить до ума. У меня три дня!

Но ноги уже стягивают кроссовки. Пальцы сами зашнуровывают коньки. Я сажусь на лавку, как в детстве, когда еще не боялась ошибок, когда лед был просто льдом, а не полем битвы.

Выходим на лед вчетвером. Арс свистит, вбрасывает шайбу, и начинается хаос.

Я никогда не играла в хоккей. Совсем. Я понятия не имею, как держать клюшку правильно, куда бежать, кому пасовать. Я путаюсь в собственных коньках, торможу не с той ноги, а шайба, как живая, ускользает из-под клюшки раз за разом.

Василина рядом визжит:

— Ева, давай! Давай, блин!

Я разгоняюсь, сую клюшку куда-то в толпу ног, шайба вылетает в сторону, плюхается на лед и замирает у борта, как дохлая рыба. Арс качает головой, подхватывает ее, отдает мне обратно.

— Давай еще раз!

Пытаюсь снова. Бью неловко, с замахом, как будто это не клюшка, а бейсбольная бита. Шайба летит куда-то в потолок, падает, и я слышу, как Лина тихо смеется за спиной.

— Не по центру! — орет Петр, бросая шайбу обратно. — По центру неудобно!

— А куда? — я разворачиваюсь, сжимая клюшку.

— В угол!

— В какой?

Он закатывает глаза. Подъезжает ко мне, встает сбоку так близко, что я чувствую тепло его плеча даже через куртку. Наши взгляды встречаются на секунду, в его глазах смесь нетерпения и какой-то странной нежности. Черт, мне мерещится.

Петр сжимает свои пальцы на моей кисти, поверх моей руки.

— Смотри, — его голос становится тише. — Шайбу надо не толкать, а направлять. Контролировать. Легко. Мягко. Как... ну как коньки, что ли. Чувствуй ее.

Он ведет мою руку медленно, плавно, показывая движение. Без шайбы. Просто по воздуху. Дуга, кисть, щелчок, как будто учит ребенка кататься на велосипеде. И я на секунду забываю, что это он. Забываю, что должна злиться. Просто смотрю на наши руки, переплетенные на клюшке, и чувствую, как внутри что-то оттаивает.

— Она деревянная, — говорю слишком тихо. Почти шепотом.

— А ты фигуристка, — Пит смотрит мне в глаза. — Думай, что это твой партнер. Только маленький и глупый.

Я смеюсь, сама не ожидая. Он что, шутит? Шутит. Улыбается, и в глазах нет привычной наглости. Только какая-то дурацкая, почти детская радость.

— Погнали, — говорю я и отталкиваюсь.

Мы бежим за шайбой вчетвером, как угорелые, без тактики, без правил. Арс перехватывает, отдает Лине, та тут же теряет на повороте. Петр подхватывает, делает красивый финт и бросает прямо в мою сторону.

Я вытягиваю клюшку, ловлю шайбу случайно, на чистой интуиции. Она прыгает по крюку, но не падает. Веду к воротам. Петр рядом, но не отбирает. Нет, он просто сопровождает, спиной к чужой зоне, подбадривая: