Иду к выходу медленно, стараясь не привлекать внимания. В фойе пусто, только вахтерша дремлет за стойкой. Я толкаю тяжелую дверь, выхожу на улицу, и холодный ветер бьет в лицо, заставляя ежиться.

Дождь кончился, но небо все еще серое, тяжелое, будто нависает над городом грузом. Хватит на сегодня автобусов, вызываю такси и еду домой.

Добравшись, наконец до кровати, падаю на подушку и укутываюсь в одеяло. Я долго ворочаюсь, сбивая простыни, проваливаясь в липкий, тяжелый сон, где снова лечу на байке по ночному городу, прижимаюсь к спине Греховцева, а он оборачивается и смотрит темно-синими глазами.

— Держись крепче.

Я держусь. Но знаю, что рано или поздно придется отпустить. Еще чуть-чуть…

Телефонный звонок врывается в мой сон. Не хотя разлепляю глаза и смотрю на экран. Василина.

— Алло, — бормочу сонно.

— Ты что спишь? — возмущается она. — Включай трансляцию, ссылку прислала. Игра начинается.

— Я же сказала, что не буду смотреть.

— Ну и как хочешь, — обиженно фыркает подруга и сбрасывает звонок.

Раскидываю руки в форме звезды и смотрю в потолок. Я. Не буду. Смотреть. Но внутри свербит от любопытства и желания включить трансляцию. Не буду! Но рука сама тянется к телефону.

Черт! Ну ладно, одним глазком можно… в конце концов это команда отца. Открываю сообщение от Лины и кликаю на ссылку как раз в тот момент, когда команды выкатываются на лед. По телу пробегает адреналин и предвкушение. Не хватает только теплого чая с малиной.

— Одним глазком, — бормочу себе под нос. Голос садится, горло дерет, но я все равно шепчу, будто это может меня оправдать. — Просто проверить счет.

Конечно.

Экран загорается полным светом, и меня накрывает. Шум арены бьет в уши даже через динамик телефона. Яркий свет заливает лед, искрится, режет глаза. Игроки выстраиваются на вбрасывание, скользят, перестраиваются, и камера идет по лицам, по спинам, по номерам.

Я ищу Греховцева. Даже не думаю об этом, просто взгляд сам ныряет в толпу, выхватывает знакомые очертания. Секунда. Две и нахожу. Петр сидит на скамейке, шлем уже на голове, клюшка в руках. Он не двигается. Все тело, как пружина, сжатая до предела. Я вижу, как под формой перекатываются мышцы плеч, как пальцы сжимают клюшку. Взгляд из-под шлема сосредоточенный, острый, злой. Но он не на льду, не в первом звене. Это из-за меня?

Сердце делает лишний удар. Потом еще один. Я чувствую этот удар в висках, в кончиках пальцев, которые вдруг становятся горячими, хотя секунду назад были ледяными.

— Ну и что ты уставилась, — шепчу, отводя глаза. — Смотри игру, раз уж включила.

Свисток, и все начинается. Первые минуты я просто смотрю, без эмоций. Как будто это не имеет ко мне никакого отношения. Просто игра. Просто хоккей. Просто спортсмены бегают по льду за шайбой.

Я даже дышу ровно и спокойно. Потом ловлю себя на том, что сжимаю край одеяла.

— Давай… — вырывается тихо, почти неслышно. Голос хриплый, с каким-то странным, надрывным звуком.

На экране атака. Быстрая, резкая, как удар хлыста. Камера дергается, шайба летит от клюшки к клюшке, игроки сталкиваются на скорости. Кто-то падает, скользит по льду, врезается в борт.

Я вздрагиваю всем телом, дергаюсь так, что простыня сползает, телефон чуть не выпадает из рук.

— Аккуратнее… — выдыхаю.

Черт. В груди разливается жар от волнения, потому что Петр вылетает на смену резко, мощно, как выстрел из катапульты. Получает шайбу, уходит от защитника, разворачивается. Движение уверенное, точное, выверенное до миллиметра. Я даже привстаю на локте, забыв про слабость, про ломоту в теле, про то, что врач сказал лежать. В ушах только шум льда и собственное дыхание.

— Ну же…

Бросок. Шайба летит в девятку. Я вижу траекторию, идеальная дуга, чистая, красивая. Вратарь тянется и отбивает.

— Блин! — вырывается громко, почти криком. Я даже прихлопываю ладонью по одеялу, как на трибуне.

Замираю. Тишина в комнате становится оглушающей. Я что, сейчас за него болею? Вот же бестолочь!

Сжимаю зубы и откидываюсь обратно на подушку.

— Это просто игра, — говорю себе вслух, и голос звучит неубедительно даже для меня.

Когда Греховцев забивает, я даже не сразу понимаю, что произошло. Все слишком быстро. Передача, рывок, бросок, и шайба в воротах. Трибуны взрываются такой волной звука, что динамик телефона начинает хрипеть.

А я… улыбаюсь, как дура.

— Молодец… — шепчу почти автоматически.

И тут же замираю. Ладонь прижимаю ко рту, будто могу затолкать слова обратно.

— Очнись, — резко говорю себе со злостью на этот глупый детский восторг. — Ты серьезно?

Но внутри уже тепло. Разливается откуда-то из груди, опускается в живот, поднимается к горлу. Глупое, ненужное, опасное тепло. Наверное, температура опять поднимается. Надо померить, но где градусник я не знаю.

С каждой минутой мне становится хуже. Я даже не замечаю, в какой момент все начинает идти не так. Счет меняется, и я не верю своим глазам, вглядываюсь в цифры, будто они могут обманывать.

Камера снова ловит его лицо Греховцева. Он стоит, опираясь на клюшку. Дышит тяжело, я вижу, как вздымается грудь, как ходит кадык. Что-то говорит партнеру, резко разворачивается, и движение это рубленое, злое, как удар.

В груди неприятно тянет, сдавливает.

— Давайте… еще… — шепчу почти беззвучно.

Пит выходит на новую смену. Я вижу, как он ищет шайбу, как открывается, как бьет снова, снова, снова. Но время уходит. Шайба не влетает в ворота. Шанс не реализовывается. Свисток. Конец. Проиграли. Как же так?

Я замираю. Телефон дрожит в руках, или это у меня дрожат руки. Смотрю на экран сквозь пелену, и там лед, пустой, сиротливый. Игроки разъезжаются, кто-то хлопает клюшкой по льду, кто-то опускает голову, не глядя по сторонам.

Петр стоит чуть в стороне от всех и смотрит в одну точку, и я не вижу его лица, только спину. Плечи чуть опущены. Руки на клюшке.

— Черт…

Тишина в комнате становится глухой, давящей. Пальцы сами открывают сайт команды. Нужно написать что-то ободряющее в комментариях. Для тренера и игроков. Просто общее, безликое типа «молодцы», «в следующий раз дожмете». Ничего личного, просто поддержка.

Я начинаю печатать, но пальцы замирают над экраном. Глаза скользят ниже, и я вижу фотографию перед игрой. Раздевалка, Петр сидит на скамейке, а на его коленях — Лена. Обнимает его за шею, прижимается, целует в щеку. Он не отталкивает… Вот же урод!

Меня словно ледяной волной окатывает с головы до ног. Даже дыхание срывается и проступает неприятный озноб. Только что было тепло, а теперь как не бывало.

Так я и знала, что Греховцев такой. Гад. Сволочь. Пусть Лена и утешает, целует, обнимает. А я даже время свое тратить не буду. Раздраженно отбрасываю телефон в сторону. Он глухо падает на одеяло. Переворачиваюсь на другой бок, натягиваю одеяло до подбородка, закрываю глаза.

Буду спать. Пользы гораздо больше. Но сон не идет.

Я лежу, смотрю в стену, и перед глазами одна и та же картинка. Ее руки у него на шее. Ее губы у его щеки. Они красивая пара. Все так, как и должно быть, но почему внутри так гадко и кошки точат когти?

Идиотка. Какая же я идиотка. Болела за него, переживала, а он…

Зубы стучат. То ли от холода, то ли от температуры. В комнате темно. Тихо. Только ветер за окном гуляет, да где-то вдалеке сигналит машина.

Слез нет. И не будет. Я не буду плакать из-за какого-то хоккеиста. Не из-за кого не буду. Я справилась и больше никогда не поведусь на этот типаж. Уверенные, наглые, красивые. Привыкшие брать, что хотят и выбрасывать, когда надоест.

— Идиотка, — шепчу в подушку. — Какая же ты идиотка.

Спустя пару часов мучений, когда глаза уже слипаются, а мысли начинают путаться и терять резкость, я наконец чувствую, что проваливаюсь в сон. То приятное состояние, когда тело отпускает, когда можно не думать, не чувствовать, просто быть. Поворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди, сжимаюсь в комок. Одеяло натягиваю до подбородка. Озноб становится сильнее, а зубы стучат. Стучат и стучат. Я закрываю глаза и жду, когда сон накроет с головой.