— Пока, босс! — кричит спереди Чарли, и я машу ему, когда он выходит из бара. Но прежде чем исчезнуть, этот мелкий гад подмигивает и добавляет: — Устрою тебе горячее свидание на выходных, Элли Кэт. Не переживай.

Щеки заливает жаром, и первое, что я делаю, — смотрю на мужчину рядом. Но Трэвис даже головы не поднимает. Да и с чего бы? Моя личная жизнь, или ее отсутствие, вряд ли его интересует.

Наверное, я и тот почти поцелуй тоже придумала.

Пока он убирается, я рассматриваю бильярдный стол. Я никогда не играла. У отца в подвале стоял такой же, но мне запрещали к нему подходить — он боялся, что я его сломаю. Будто ребенок вообще способен на такое.

— До завтра, ребята, — говорит Сандра.

Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы попрощаться с ней и Джудом.

Мы с Трэвисом уже не в первый раз остаемся одни в «Логове», так что я не придаю этому значения, пока не слышу, как веник прислоняют к стене. А потом чувствую его присутствие у себя за спиной — ближе, теплее.

— Сыграем?

Я встречаю его взгляд, оглянувшись через плечо, потом разворачиваюсь к нему.

— Я никогда этого не делала.

Его ноздри расширяются одновременно с тем, как учащается мой пульс.

— Я могу научить.

Эти слова не должны звучать так неприлично.

— Ладно.

Никто из нас не двигается. Мы смотрим друг другу в глаза, и я думаю, все ли еще речь о бильярде. Но Трэвис не флиртует. И уж точно не со мной. Он не из тех, кто бросается намеками или пошлыми фразочками.

— Подберем тебе кий, — хрипло говорит он и идет к другой стороне стола. — Иди сюда.

Его мягкий приказ тоже не должен вызывать у меня дрожь вдоль позвоночника. Но вот оно. Мы здесь. Мой разум теряется, и впервые мне не хочется его искать.

Трэвис берет один из самых коротких киев и протягивает мне.

— Значит, ты совсем не знаешь, как играть?

Мои пальцы задевают его, когда я беру кий.

— Я даже не знала, что это называется кий, еще пару минут назад. Я все время называла его палкой.

Он проходит мимо меня, качая головой и не скрывая усмешки.

— Сейчас расставлю шары и научу тебя играть.

Мне совсем не стыдно признаться, что в следующие несколько минут я понимаю процентов двадцать из того, что говорит Трэвис. Может, и меньше.

— В смысле я проиграла? — хмурюсь я, когда делаю первый удар.

Ну, технически второй. После первого кий выскользнул у меня из рук, и я клянусь, что услышала смех у себя за спиной. Сердиться я не могу. Этот звук мне слишком нравится.

Огромный медведь рядом со мной опирается на стол, с самодовольным выражением лица, на которое я тоже не могу злиться.

— Ты забила черный шар, — объясняет он.

— И что? — фыркаю я. — Разве это не приносит очко? Пусть будет хотя бы из жалости. В смысле, цель игры — загнать шары.

Я делаю паузу.

— Ну, бильярдные шары в бильярдные лузы. Я это имела в виду.

Убейте меня сейчас же.

Трэвис смеется, качая головой.

— Восьмерку нужно забивать последней. Иначе ты проигрываешь.

— Это как-то неправильно. Значит, мы начинаем сначала?

Он кладет руку мне на плечо и легонько сжимает его. Тепло его кожи через тонкую ткань рабочей рубашки касается моей.

— Для тебя я нарушу правила.

Ладно. Ничего страшного. Мы же говорим о бильярде. Никаких других правил тут нет.

— Однотонные — твои, — говорит он, наклоняясь, чтобы продолжить.

Одним быстрым движением Трэвис бьет по белому шару, и тот загоняет сразу два полосатых в разные лузы.

— Теперь все еще твой ход? Потому что ты забил, — спрашиваю я.

Он бросает на меня усмешку через широкое плечо.

— Ты быстро схватываешь.

Трэвис забивает еще один шар, и только потом очередь доходит до меня. Хотя мой кий короче его, мне все равно трудно удерживать его между пальцами. Хорошо хоть, что я уже успела опозориться перед ним столько раз, что этого хватит лет на двадцать вперед. Потому что сейчас я совершенно точно выставляю себя полной дурой.

— Так. Ладно. — Я выпрямляюсь и сдуваю прядь волос с лица. — Я справлюсь.

Его лица я не вижу, но ухмылку в голосе слышу отчетливо.

— Я знаю.

— Не смейся надо мной, громила.

— И в мыслях не было.

Я бросаю на него недовольный взгляд, который только расширяет его ухмылку.

Я наклоняюсь над деревянной рамой стола, но как раз в тот момент, когда собираюсь ударить, рука соскальзывает, и глупый кий стукается о стол сильнее, чем нужно.

— Черт.

— Полегче, — говорит Трэвис. — Давай покажу.

Он кладет свой кий на соседний стол. Я слышу, как его армейские ботинки приближаются, шаг за шагом. И если я этого не слышу, то чувствую — его тепло, когда он встает позади меня. Это огромное тело, на которое я пялилась больше раз, чем когда-либо признаюсь.

Он мягко подталкивает мои бедра вперед, пока я держу кий. Его тело движется вместе с моим. Левая рука ложится поверх моей, пальцы обхватывают мои и удерживают кий вместе со мной.

Потом он шепчет:

— Повторяй за мной.

Мне почти нечем дышать, когда его другая рука берется за конец кия, скользя по моей талии. А потом он толкает нас вперед — совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы наши тела прижались друг к другу.

Мы бьем по белому шару, и тот загоняет желтый.

Кажется, никого из нас это не волнует.

— Поняла теперь? — спрашивает он мне на ухо, тихо, низко.

Я не могу связно мыслить, не то что вспомнить, чему он меня только что учил. Бильярд сейчас где-то в конце списка моих мыслей.

Постепенно мы выпрямляемся. Он делает шаг назад, и мне тут же не хватает его близости.

— Ты забила, значит, ходишь снова, — говорит он хрипло.

Дрожащий выдох срывается с моих приоткрытых губ, когда я наклоняюсь, целясь теперь в оранжевый шар. Каким-то образом я умудряюсь ударить по белому, но тот не попадает никуда.

— Уже получается, — подбадривает он меня, наблюдая за столом и занимая позицию у белого шара. Легко он загоняет два полосатых. Потом еще и еще, словно только что не украл у меня дыхание и рассудок.

В какой-то момент он, должно быть, замечает, что я совсем перестала следить за игрой, потому что спрашивает:

— Ты в порядке?

Нет, Трэвис. Я не в порядке.

Я вообще ни в чем сейчас не уверена.

Во мне много того, что мне не нравится — как легко ложь слетает с языка, как я труслива там, где должна бы показать миру, что он меня не сломает, как мозг отключается, когда тело сковывает тревога, и я теряю контроль над словами. И именно это происходит дальше.

— Почему ты все еще носишь браслет?

Он не сводит с меня глаз, отмечая каждый мой вдох и каждый короткий вздох. Я тоже не отвожу взгляда.

— Тебе больше не обязательно его носить, — зачем-то говорю я, когда он молчит. — Поспорили мы на месяц. Ты можешь снять его.

Его взгляд соскальзывает к белому шару. Ему осталось забить всего два полосатых.

— Я не хочу его снимать, — говорит он просто, забивая оба шара и выигрывая партию.

— Почему?

Он отвечает не сразу. Вообще ничего не говорит, кладя кий на бильярдный стол.

Я не двигаюсь, наблюдая, как мой начальник — тот самый мужчина, который сказал, что я его слабость, — идет ко мне. Он останавливается, только когда носки его ботинок касаются моих белых кед.

Он так близко. Настолько, что я чувствую каждое тепло, исходящее от него. Настолько, что он, наверное, слышит, как бешено колотится мое сердце.

Его голос низкий, хриплый. Он не отрывает от меня взгляда, задавая вопрос, смысла которого я до конца не понимаю.

— Ты ведь даже не догадываешься, да?

Одна из его рук медленно поднимается выше и выше, пока тяжесть пальцев не ложится на мой затылок. Пальцы мягко разминают кожу, словно он боится сломать меня. От этого собственнического жеста мои губы приоткрываются.

— Ты понятия не имеешь, что со мной делаешь. Так ведь, милая?

В его голосе звучит какая-то грубость, которой я не слышала раньше. Ни от него. Ни от кого-либо другого. Никогда. Эта хриплая нотка ускоряет мой пульс, сжимает живот, усиливает тягучее давление между ног.