С немалым трудом Энтони удалось сохранить обрывки достоинства.
– Ну, это легкое преувеличение. Ты прекрасно знаешь, что я продал эссе журналу «Флорентайн», и оно привлекло большое внимание, учитывая тираж издания. И более того, Глория, ты знаешь, что я сидел до пяти утра, когда заканчивал работу.
Она замкнулась в молчании, бросая ему спасательный канат. И если он не повесился на нем, то определенно дошел до самого края.
– По крайней мере, я действительно хочу стать военным корреспондентом, – промямлил он.
Глория придерживалась того же мнения. Оба были готовы к этому и даже нетерпеливо ожидали этого, по взаимному заверению. Вечер завершился на сентиментальной ноте и возвышенных разговорах о величии праздного образа жизни, слабом здоровье Адама Пэтча и любви любой ценой.
– Энтони, – позвала она, перегнувшись через перила, примерно неделю спустя. – Кто-то стоит у двери.
Энтони, который качался в гамаке на усеянном солнечными зайчиками южном крыльце, прошествовал к парадному входу. Внушительный иностранный автомобиль сгорбился, как огромный угрюмый жук, у начала дорожки. Мужчина в легком чесучовом костюме и такой же кепке помахал рукой.
– Привет, Пэтч. Вот, решил заглянуть к вам.
Это был Блокман, – как всегда, неуловимо облагороженный, с более утонченным выговором, более убедительной непринужденностью.
– Я в ванной, – вежливо отозвалась Глория. Мужчины с улыбкой признали ее безупречное алиби.
– Она скоро спустится. Пойдемте на боковое крыльцо. Не желаете ли выпить? Глория часто принимает ванну, – добрую треть каждого дня.
– Жаль, что она не живет в Саунде[219].
– Мы не можем себе это позволить.
Поскольку замечание исходило от внука Адама Пэтча, Блокман воспринял его как добродушную шутку. Через пятнадцать минут, наполненных остроумными любезностями, появилась Глория в накрахмаленном желтом платье, свежая после купания и распространявшая животворную энергию.
– Хочу произвести сенсационное впечатление в кинофильмах, – сразу объявила она. – Я слышала, что Мэри Пикфорд зарабатывает миллион долларов в год.
– Знаете, вы бы могли этого добиться, – сказал Блокман. – Думаю, вам обеспечен успех на съемках.
– Ты позволишь мне, Энтони? Если я буду исполнять только несложные роли?
По мере обмена высокопарными репликами Энтони дивился тому, что для него и Блокмана эта девушка некогда была самым энергичным, самым волнующим человеком, которого они когда-либо знали, а теперь они втроем сидели, как хорошо смазанные механизмы, – без страха, без конфликтов, без энтузиазма, – маленькие фигурки, густо покрытые эмалью, надежно укрытые за пределами удовольствий в мире, где смерть и война, притупленные чувства и благородная дикость покрывали целый континент клубáми ужаса.
Скоро он позовет Тану и они вольют в себя сладостный и утонченный яд, который моментально вернет их к приятным восторгам детства, когда каждое лицо в толпе намекало на важные и прекрасные договоры, которые заключались где-то далеко ради достижения величественной и беспредельной цели… Жизнь была не большим, чем этот летний день; легкий ветерок, шевелящий кружевной воротник платья Глории; запекаемая на медленном огне сонная веранда… Они казались невыносимо равнодушными, отстраненными от любой романтики непосредственных действий. Даже красота Глории нуждалась в необузданных чувствах, нуждалась в горечи, нуждалась в смерти…
– …В любой день на следующей неделе, – сказал Блокман, обращаясь к Глории. – Вот, возьмите эту карточку. Они устроят вам тестовый прогон примерно на триста футов кинопленки и смогут весьма точно рассудить на этом основании.
– Как насчет среды?
– Отлично, тогда в среду. Только позвоните мне, и я поеду вместе с вами…
Он встал, обменялся быстрым рукопожатием, и вот уже его автомобиль скрылся в клубах пыли на дороге. Энтони ошарашенно повернулся к жене.
– Почему, Глория?
– Ты ведь не будешь возражать, если я пройду кинопробу, Энтони? Просто маленькая проба. Так или иначе, в среду я собиралась в город.
– Но это же глупо! Ты ведь не хочешь сниматься в кино, – целый день шататься по студии с массой дешевых статистов.
– Мэри Пикфорд не шатается по студии!
– Не все такие, как Мэри Пикфорд.
– Не понимаю, как ты можешь возражать против моей попытки.
– Тем не менее я возражаю. Ненавижу актеров.
– Ох, не утомляй меня. Думаешь, я очень увлекательно провела время, пока дремала на этом проклятом крыльце?
– Ты бы не возражала, если бы любила меня.
– Разумеется, я люблю тебя, – нетерпеливо ответила она и быстро перешла в наступление: – Именно поэтому мне противно видеть, как ты разваливаешься на части, пока валяешься без дела и твердишь, что тебе нужно работать. Возможно, если я на какое-то время займусь съемками, это даст тебе толчок к действию.
– Для тебя это лишь жажда новых ощущений, вот и все.
– Может быть. Это совершенно естественное стремление, не так ли?
– Тогда вот что я скажу. Если ты отправишься на съемки, я отправлюсь в Европу.
– Хорошо, давай! Я-то тебя не останавливаю!
Демонстрируя, что это действительно так, она разразилась меланхолическими слезами. Вместе они выстраивали армии сантиментов – слов, поцелуев, нежных ласк и самобичеваний. Но они ничего не достигли, и это было неизбежно. Наконец, в колоссальном порыве эмоций, каждый из них сел и написал письмо. Глория написала Джозефу Блокману, а Энтони – своему деду. Это было торжество бездействия.
Однажды в начале июля, вернувшись из Нью-Йорка во второй половине дня, Энтони позвал Глорию. Не получив ответа, он предположил, что она спит, и направился на кухню за одним из маленьких сандвичей, которые всегда готовили для него. Он обнаружил Тану за кухонным столом перед богатым ассортиментом всякой всячины: сигарных коробок, ножей, карандашей, крышек от консервных банок и кусочков бумаги, покрытых замысловатыми символами и диаграммами.
– Какого черта ты делаешь? – с любопытством спросил Энтони.
Тана вежливо улыбнулся.
– Я покажу, – с энтузиазмом воскликнул он. – Я расскажу…
– Ты делаешь конуру?
– Нет, сэа, – Тана снова улыбнулся. – Делаю пишинку.
– Пишущую машинку?
– Да, сэа. Я думаю, о, все время думаю, лежу в постели и думаю о пишинке.
– Значит, ты думаешь, что сделаешь ее, да?
– Ждите. Я расскажу.
Энтони, жевавший сандвич, небрежно прислонился к раковине. Тана несколько раз открыл и закрыл рот, словно проверяя его способность к действию. Потом слова полились из него:
– Я думал – пишинка – имеет, о, много-много-много-много вещь. Да, много-много-много-много.
– Много клавиш. Понятно.
– Не-ет? Да, клавиша! Много-много-много-много буков. Вроде a, b, c.
– Ты прав.
– Ждите. Я расскажу. – Он скривился от громадного стремления выразить свои мысли. – Я думал… много слов… кончаются как одно. Вроде i-n-g.
– Точно, целая куча.
– Потом… я делаю… пишинку… быстрой. Не так много буков.
– Это замечательная идея, Тана. Экономит время. Ты заработаешь состояние. Нажимаешь одну клавишу, и появляется «ing». Надеюсь, у тебя получится.
Тана пренебрежительно рассмеялся.
– Ждите. Я расскажу…
– Где миссис Пэтч?
– Ее нет. Ждите, я расскажу… – Он скорчил новую гримасу, подыскивая слова. – Моя пишинка…
– Где она?
– Здесь. Я делаю, – он указал на кучу хлама на столе.
– Я имею в виду миссис Пэтч.
– Ее нет, – заверил Тана. – Говорит, вернется в пять часов.
– Она в поселке?
– Нет. Уехала до ленча. Она уехала… мистер Блокман.
Энтони вздрогнул.
– Уехала с мистером Блокманом?
– Будет обратно в пять.
Не говоря ни слова, Энтони вышел из кухни, сопровождаемый безутешным «я расскажу» в исполнении Таны, устремленным ему вслед. Значит, вот как Глория представляет себе острые ощущения! Он стиснул кулаки; за считаные секунды он довел себя до исступленного раздражения. Он направился к двери и выглянул наружу; ни одного автомобиля поблизости, а его часы показывали четыре минуты шестого. С неистовой энергией он зашагал по дорожке и вскоре достиг того места, откуда мог видеть дорогу до поворота в миле от дома. Ни одного автомобиля, кроме… но это была фермерская колымага. Тогда, в унизительной гонке за достоинством, он устремился под прикрытие дома с такой же быстротой, как вылетел наружу.
