– Но вы уже не так молоды, как, например, Ортанс, – донна Патрисия произнесла имя Гортензии на валечийский манер.

– Да, ей самое время учиться и поступить в академию, – кивнула я. – У нее спящий дар, но есть ведь множество специальностей, не требующих развитого дара: библиотекари, архивариусы, переводчики, ритуалисты.

Гортензия покраснела.

– Учиться? Работать? – громко хмыкнула брюнетка Лилиан. – Как крестьянке? Да вы, донья Эль Тиман, понятия не имеете о том, как надлежит себя вести благородной девушке! Ей следует блюсти свою честь и честь рода! Беречь репутацию. Выйти замуж и вести дом! Это послужит чести семьи!

– И чем же для чести опасна учеба или работа? – фыркнула я. – Какая-то хрупкая у вас честь, если от пары прочитанных учебников понесет урон. Зато я самостоятельно распоряжаюсь собой, своим временем, финансами и досугом. Могу уехать, куда хочу, заниматься тем, что интересно.

Гортензия завистливо вздохнула и это заметила бдительная донна.

– Вы говорите неприличные вещи! – сурово сдвинула брови донна Патрисия. – Здесь девушки!

– Простите. Магички пользуются большей свободой, чем остальные, не думала, что для кого-то это новость.

– Мы очень редко встречается с магами, – пожевала губами донна Фиона.

– Практически никогда, – пропела Лилиан.

– А покажите что-нибудь! – воскликнула Гортензия, не в силах утерпеть.

– Донна Патрисия, сводите юную донью в цирк, ей явно не хватает впечатлений. Простите, доньи, тратить резерв на фокусы для развлечения не стану. Чем же вы тут занимаетесь? – окончание фразы «когда не охотитесь на дона Габриэля» еле удержала за зубами.

– Дон Габриэль очень радушный хозяин, – процедила шатенка Азалия. – Но он слишком много работает. Это вредно для появления жены и наследников!

– Зато полезно для прогресса! Я видела с балкона ваш дирижбамбль! Это так впечатляюще! – возразила Лилиан, бросив ненавидящий взгляд на Азалию.

Страсти-то среди девиц кипят нешуточные! Только что нападала и вдруг защищает? Старые счеты, не иначе. Кто-то станцевал на танец больше, чем другая или поговорил с доном наедине.

– Дирижабль, – поправила я. – Видели бы вы сверху Берсебу, вот где впечатляющий вид! Думаю, дон Малакаль вам не откажет в воздушной прогулке. Гондола достаточно вместительная.

Восторженные возгласы заполнили гостиную.

– Это совершенно исключено! Неприлично болтаться в воздухе, как утерянный чулок! – возмутилась донна Патрисия.

– Вы умеете им управлять? – глаза Гортензии совсем округлились.

– Умею, немного.

Стон, полный зависти, пронеся по гостиной.

Кремовая блондинка единственная промолчала все это время, глядя в пространство невозможно синими глазами.

– Виола поэтесса, она часто выпадает из общего разговора, потому что ищет рифму. – Сообщила Гортензия, заметив мой взгляд.

– Что вы говорите? – Вежливо удивилась я. – И что же, ее издают?

– Ах, нет, это же неприлично! Стихи у нее очень хорошие, и ей предлагали их издать, но родители не позволили. Оскорбились и спустили издателя с лестницы. Назвали гнусным торгашом. Вилли говорила, что у нее стихов на пять сборников хватит, но если она их издаст за деньги, от нее отвернутся все семейства в округе! Делать из стихосложения заработок недостойно аристократки.

Все юные доньи пишут стишки друг другу в альбомы, а у нее более серьезное увлечение? Не повезло девушке с семьей. Могла ведь псевдоним взять и спокойно творить, радуя читателей. Мне пришла в голову идея, и я ее озвучила:

– Нет ничего проще, пусть издает, а гонорар распорядится отправить детским приютам и школам, больницам и богадельням. Это будет прилично? Та же благотворительность и помощь ближнему! Такое даже самые строгие родители не смогут запретить, не вызвав осуждения в обществе.

– О боги! – Гортензия захлопала в ладоши. – Это не просто прилично, это благородно! Вилли, ты слышишь? Виола!

– Ортанс, вы ведете себя недопустимо!

– Слышу, – отозвалась потусторонним, примороженным голосом Виола.

Я наслаждалась. Я так давно ни с кем не ругалась! А высокое искусство с милым лицом, приятным голосом говорить отборнейшие гадости требует постоянных тренировок, иначе навык утрачивается. Берсебские барышни считали себя изощренными сплетницами и местной элитой злоязычия?

Ха! Столичная академия – качественно иной уровень! У нас сплошь аристократки учились, изумительно владеющие умениями светской ядовитой беседы, когда макнуть в грязь собеседника просто детская разминка.

Я пять лет с ними проучилась, ежедневно оттачивая язык. Лишний раз убедилась, что знания и навыки лишними не бывают. Пригодилось же!

Мы вернулись в город на другой день. Путешествие в душной коробке почтовой кареты мне совершенно не понравилось. Я считала, меня наверху мутило от тряски? Жестоко ошиблась! Карета, вот эталон взбалтывания пассажиров! Еле выдержала полтора часа до ближайшей станции, где лошадей сменили, а парни отправились в трактир перекусить. Мне после тряски и духоты ничего бы в рот не полезло. А вот изо рта… еле добежала до кустов, где распрощалась с завтраком.

– Да что же такое-то? – простонала я.

Мне вдруг протянули мокрый белый платок. Восхитительно холодненький!

Лицо Саймона выражало искреннее участие.

– Вы мой спаситель! – сразу стало легче.

– Вы бы, донья, к лекарю сходили. Бледненькая слишком, – сказал вдруг артефактор. – Я заметил, что и дар нестабильно работает, – добавил он шепотом.

Вот же драный иглохвост! Если уже и посторонние увидели! А я надеялась, что мне показалось, и все рассосется и наладится. Даже целительский амулет стала в кровать брать, такой разбитой себя по утрам стала чувствовать. Нет, не климат мне, видно, в Берсебе. Надо переезжать в места похолоднее.

– Сама собиралась, но на целителя денег нет. Жалованье через неделю, семь дней погоды не сделают.

– Тут аптекарь неплохой работает. – Дон Саймон кивнул на приземистое здание с вывеской, изображающей котелок в венке из листьев и трав. Знак гильдии зельеваров. – Я бы вам посоветовал одну микстуру от тошноты...

– Голубчик! Советуйте же! Советуйте! – от ужаса безысходности, что еще только же придется трястись в духоте, я бы любой дряни выпила, если поможет. Жабу живую съела бы!

Дон Саймон усадил меня в тенек и сказал, что сам сходит.

Я сидела, вытирала виски мокрым платком и читала от скуки объявления, прилепленные на деревянной доске вкривь и вкось. «Продам молочную козу», «Пошив и починка кожаных изделий», «Плотник и столяр ищет место в усадьбе…», «Породистые куры, десять штук, 50 далеров, торг» «Разыскивается опасная преступница, вознаграждение…».

Что? Я моргнула и раскрыла глаза шире. С объявления о розыске на меня смотрело лицо моей матери. В ушах тонко и противно зазвенело, и почему-то пропали все звуки. С боков налезла серая муть, и я бессильно привалилась к столбику навеса.

– Ах ты, божечки, сомлела! – меня осторожно похлопали по щекам. – Ну-ка! Рот откройте, донья Ирма! Глотайте!

На язык капнуло что-то кислое, соленое, вяжущее и горькое одновременно. Но глаза открылись, и даже откуда-то силы взялись.

– Хорошее зелье, отлично помогает, – довольно сказал дон Саймон. – Моя жена им пользуется. А вы бы все-таки не затягивали, здоровье вещь такая, думаешь, пустяки, пройдет, а болезнь и прокрадись в самое нутро, потому как момент упустили. Ну, у вас-то не тот случай, а все же поберечься стоит.

Саймон очень бережно довел меня до кареты, будто я умирающая. Уже объявили посадку. Парни прибежали из трактира, немилосердно воняющие жареным луком, пивом, табаком, и я брезгливо сморщилась, отодвигаясь.

– Еще капельку на язык, – посоветовал дон Саймон, передавая мне пузырек коричневого стекла с длинным носиком.

Удивительное дело! Но почему-то через минуту воздух показался мне прохладнее, тряска не такой сильной, а парни воняли, но уже совсем не так оглушительно. Терпимо.