Альшам торговать умел и любил, давалось ему торговое умение, он людей чувствовал, знал, кому что предложить. Оттого его дядя Фандир ценил больше других. Это же милое дело, едешь, торгуешь, разговоры разговариваешь, а между делом и шпионишь, за соседскими делами следишь.

Разочаровался Альшам, когда хозяйка подошла к повозке. Женщина худощавая, не молодая, с натруженными руками. Приятная. Даже красивая когда-то была, когда глаза и губы смеялись, а щеки сохраняли пухлость и румянец. Лет двадцать-пятнадцать назад. А сейчас… таких двенадцать на дюжину пройдет, вслед не обернешься.

Но любопытство свербело, не давало покоя. Шерсть он тогда купил и очень выгодно, запасся мясными деликатесами, а хозяйке подарил ожерелье с бирюзой, не настолько дорогое, чтоб муж хмурился, но тонкой работы. Женщина улыбнулась, а Альшама будто обожгло тогда.

Понял он, отчего к ней стремились. Она же… действительно, как солнце! Не жгучее безжалостное светило пустыни, выпивающее жизнь, а ласковое теплое солнышко! Просто сейчас она грустна, не весела. А если ее порадовать, так не искристый мимолетный промельк он в глазах увидит, а сияние! Никаким магометром такое не измеришь, не посчитаешь, а оно – есть! То ли сердечное тепло наружу пробивается, то ли душа такая, широкая, щедрая, Альшам про такое и не слыхивал. Но на Кристиана Тимана зло затаил. Как он смеет огорчать эту необыкновенную женщину? Да как можно не увидеть, что она не женщина, а пери? Прекрасное существо, сплав красоты, доброты и благородства?

– Пери?! – лязгнул зубами Фандир Стабаджа Ялам. – И ты промолчал?!

– Я захотел ее для себя, дядя, – по худой щеке племянника скатилась слеза.

– Еще бы ты не захотел! Пери – это соблазн в чистом виде! Сбивают людей с праведного пути, нечистые твари! Их благоухание туманит разум, а красота отводит глаза. Но они действительно, связны с цветением садов… с плодоношением, с благами лесов и рек… Надо разбираться. Как ты сказал, Летиция Тиман? Гедареф?

Спина тощего протоколиста вздрогнула, но катабцы про него забыли.

Времени досказать не хватило. Вошел конвоир, повел подбородком, глянул выразительно.

– Время вышло.

– Дядя, я не все сказал! – взвыл Альшам, хватаясь за решетку.

– Ты сказал достаточно, – отрезал Фандир и метнул к его ногам шарик. Темно-коричневый. Выварка цикуты и болиголова с горной смолой. – Поступи, как мужчина, не позорь наш род.

С тем и вышел, не слушая больше жалобных воплей племянника.

Мальчишка-протоколист бросился к решетке. Ткнул пальцем.

– Поднимите немедленно! Это яд!

Альшам не успел. Ослабевший от голода и жажды, оглушенный равнодушием родственника, он просто не успел наклониться и схватить шарик. Конвойные успели раньше.

– Брать-то руками можно? – опасливо спросил один, пока второй оттащил подальше слабо брыкающегося Альшама.

– Лучше платком, – посоветовал Аймар.

– Ну что? – не утерпел дон Данкайра в кабинете. Не высидел, влетел в комнату свиданий.

Аймар нахмурился. Посопел, посмотрел на стенку, на решетку.

– Дайте ему помыться и поесть, что ли. Не так уж он и виноват, получается.

– О как? – удивился дон Данкайра. – А кто же?

– Подставили его. Он конечно, шпионил только в путь, но вроде бы серьезно не нагадил. Я вам сейчас все подробно расскажу. А вот дядя его – сволочь феерическая. Он султаном хочет стать, брата подсидеть, а всех принцев приморить потихоньку. Вот и этому яд только что подкинул, добрый человек.

– И что делать?

– Кричать, что принц помирает! Орать, лекаря звать, – ухмыльнулся Аймар. – Нам свидетеля надо защитить. Тут дело государственное, королю докладывать придется.

– Мальчик мой, каким ты станешь, когда подучишься, – восхищенно вздохнул дон Данкайра.

– Лысым и толстым? – съехидничал Аймар.

Получил ласковый подзатыльник, собрал записи и пошел расшифровывать.

***

Шум в крепости нарастал. Бухали сапоги, орал выдающийся бас, обещающий все кары небесные, если тотчас же здесь не появится целитель.

Фандир кивнул своим мыслям и вдел ногу в стремя. Все он сделал правильно и вовремя. Альшам тоже сделал все правильно, не заставил его искать подходы к тюремщикам, чтоб травить его или вешать, изображая самоубийство. Надо отыскать эту женщину и удостовериться сперва, не ведьма ли она. Вот только сможет ли она родить? Племянник сказал, что она немолода. Что-то он там бормотал про дочь?

А, какая уже разница! Мало ли сирот в трущобах, одной больше,с одной меньше.

Тиман? Тиман же! Ирма и Летиция! Фандир шлепнул себя по лбу. Это же получается, мать его сбежавшей невесты! Замечательно! Две женщины всегда лучше, чем одна! На что они пойдут, чтоб спасти друг друга, эти мать и дочь? Вот и проверим. Он снизойдет и подарит свое семя обеим. И если даст Превеликий, у него родятся два мага!

Придя в прекрасное расположение духа, Фандир пришпорил коня.

***

Мама ни в какую не соглашалась ехать. Удивительно, но помог Блум. Узнав, кого надо немедленно доставить в Берсебу, он преисполнился служебного рвения.

В малышковую комнату приюта вошли две дородные крестьянки-кормилицы. У одной при виде хныкающех малышей моментально спереди промокла рубашка, и только тогда мама махнула рукой. Так и быть, поедет она в поместье Малакаля. Черный маг? Нет, не поедет! Он же ЧЁРНЫЙ!

– Мама, ну что за суеверия?! Ничего он не сглазит дитя! Он выгоревший! Он очень порядочный и честный человек! Благородный!

– А тебе откуда знать? – прищурилась мама.

– Я у него все лето работала! Он инженер и ученый! А вовсе не злобный колдун, варящий яды в котле. Очень образованный и просвещенный человек!

– Он тебе нравится?

– Мама, я на него работала! Как работодатель он выше всяких похвал!

– А почему ты сказала, что служишь в полиции?

– Мама! Там проше, спокойнее! Нашлось место в Лундази, я и поехала. Море пальмы, розовый песок.

– Темнишь, доча, – сделала вывод мама. – У вас что-то было, и вы поссорились?

– Мама! Ты не хочешь рассказать, почему Изабелла принцесса? У нас в родне вроде принцев и королей не было? Да еще смугленьких?

Мама тут же избирательно оглохла. Но согласилась подождать охрану. Блум развил бешеную деятельность, и не собирался упускать маму из рук. Ой, да ради всех богов! Пусть себе припишет к достижениям! Он следователь, у него вестники, у него амулеты, табельное оружие, если сохранит маму живой и здоровой, я слова не скажу против. Хорошо хоть, в розыскных листах указано было не хватать, не бить, не пугать, никакого насилия, исключительно уговоры и добрая воля.

Блум даже отдельную закрытую карету распорядился доставить. И усадил в нее, к моему удивлению, храмовника и лекаря.

А маме предложил расположиться в повозке с полотняным верхом, где наши вещи ехали.

– Мамочка, Эстевио виднее. Он утечки опасается, нас охраняет. Сделай, как он решил.

Мама душевно простилась с монахинями и послушницами, подхватила Изабеллу и влезла на мешки с сеном. Повозка тронулась.

– Ма-а-м?

– Тише ты, Белла засыпает!

– Ма-ам, ее и так укачает, расскажи!

Маме ужасно не хотелось ничем делиться. Пришлось даже пустить слезу. Она меня больше не любит, что ли? Я ей не нужна? И Тармель ей не нужен?

Да как у меня язык повернулся такое сказать? Мама рассердилась, и наконец, цедя слова по ложке в час, начала свои откровения.

То, что с отцом у них нелады, я и так подозревала. Это в детстве считала, что так и надо: отец строгий и требовательный, мама ласковая и добрая. Мама отцу не могла простить, что Тармеля забрали, это первой заметной трещиной стало. А потом, когда я поняла, что отец маме изменяет в открытую, я его возненавидела. Очень жалела, что не парень и не могу ему морду набить. Просто счастье, что мама меня из дома выперла, я бы, наверное, отца и убить могла. А потом учеба, занятия новые друзья… Письма от мамы были всегда бодрыми. Не всегда отражали действительность, но она ведь меня огорчать не хотела!