Голосование прошло с небольшим перевесом.

Ярецким дали десять дней.

Если прибор не пройдёт испытание, Нижний источник перейдёт под управление технического комитета. До проверки мастерская сохраняла ограниченный допуск только на создание испытательного образца.

Это было больше, чем Михаил ожидал.

И меньше, чем требовалось.

После заседания Верейский догнал их в боковой галерее.

— Сильный ход, — сказал он. — Однако вы поставили источник на идею, которой ещё нет.

— Теперь придётся создать.

— Ваш отец однажды поступил так же.

— И что получил?

— Могилу.

Елена Павловна шагнула к нему, но Михаил остановил её.

— Это угроза?

— Предупреждение. Александр был талантлив, но считал осторожность разновидностью трусости. Вы пока производите иное впечатление.

Верейский достал из внутреннего кармана конверт.

— Здесь предложение о продаже мастерской. Дом останется вашей семье. Долги будут погашены. Варвара Александровна сможет вернуться на курсы, а вы — поступить в академию.

— В обмен на источник и архив отца.

— В обмен на избавление от чужих ошибок.

— Вы знали о втором контуре?

Впервые промышленник не ответил сразу.

— Что именно вы называете вторым контуром?

— Термин использовал отец в записи.

— Тогда советую выполнить его просьбу и не запускать.

— Вы видели запись?

— Нет.

— Но знаете термин «фазовая компенсация».

— Его употребляют специалисты.

— Игнат не употребляет. Надзор тоже.

— У Игната Савельевича другое образование.

Верейский протянул конверт.

Михаил не взял.

— Десять дней, Аркадий Владиславович.

— Девять с половиной.

Промышленник убрал предложение в карман и ушёл.

На улице их ждала толпа газетчиков. Репортёры уже знали результат голосования. Вопросы сыпались со всех сторон.

Павел Тихонович подозвал коляску.

Кучер не отвечал.

Он сидел на козлах, низко опустив голову. Сначала Михаил решил, что мужчина уснул. Затем увидел тонкую тёмную полосу на воротнике.

— Не подходите, — сказал он.

Поздно.

Кучер наклонился и упал на мостовую.

В его спине торчала короткая игла с красным оперением.

Толпа отшатнулась. Кто-то закричал. Лошади испуганно рванули, но Павел Тихонович успел перехватить поводья.

Михаил поднял взгляд на крыши.

На противоположном доме мелькнула фигура.

Он бросился через улицу.

— Миша! — крикнула мать.

Тело ещё не восстановилось, но страх и ярость придали сил. Михаил врезался плечом в прохожего, перескочил через корзину торговки и добрался до двери дома.

Она оказалась заперта.

Он отступил и посмотрел вверх.

На краю крыши появился человек в сером плаще. Лица не было видно. Незнакомец не убегал.

Он поднял руку и показал Михаилу небольшой латунный предмет.

Родовой знак в форме разомкнутого кольца.

Затем человек коснулся пальцами собственного горла.

Даже через уличный шум Михаил услышал голос.

Тот шёл не с крыши. Он прозвучал прямо внутри головы — низкий, знакомый по чужим воспоминаниям и похожий на голос Александра Ярецкого.

«Десять дней тебе не дадут. Примую линию, если хочешь узнать, кому принадлежит тело».

Фигура шагнула назад и исчезла.

В ту же секунду из коляски Ярецких донёсся высокий нарастающий свист.

Михаил обернулся.

Под сиденьем пульсировало голубое свечение.

Кто-то установил там накопитель, уже вошедший в разгон.

До взрыва оставались не минуты.

Секунды.

Свист под сиденьем стал выше.

Не громче — тоньше. Он уже не воспринимался как звук. Михаил ощутил его корнями зубов, костями лица, чёрным узлом под кожей запястья.

Накопитель вошёл в самоподдерживающийся разгон.

— От коляски! — крикнул он. — Все прочь!

Толпа не послушалась.

Люди отступили на несколько шагов, но продолжали смотреть. Кто-то указывал на мёртвого кучера. Газетчик в клетчатом пальто уже доставал из сумки фотографический аппарат. Лошади били копытами, натягивая постромки, а Павел Тихонович пытался удержать поводья.

— Бегите! — заорал Михаил. — Сейчас взорвётся!

Это слово подействовало лучше.

Толпа качнулась назад. Началась давка. Женщина возле ступеней упала, на неё едва не наступили. Полицейский свистел, размахивая руками, но только усиливал панику.

Елена Павловна стояла возле коляски.

— Мама, отойди!

— Лошади!

Она пыталась добраться до застёжки упряжи. Если животные рванут по улице вместе с разгоняющимся накопителем, коляска взорвётся среди толпы.

Михаил перебежал мостовую.

— Павел Тихонович, режьте постромки!

Управляющий выхватил складной нож. Первая кожаная полоса поддалась сразу. Вторая натянулась так сильно, что лезвие скользило, не оставляя следа.

Свист поднялся ещё на полтона.

Михаил опустился на колено и заглянул под сиденье.

Там находился цилиндр длиной примерно в две ладони. Его прижали к деревянному основанию двумя стальными скобами. От корпуса тянулась серебряная петля, замкнутая на небольшой чёрной пластине.

Устройство выглядело не как бомба. Скорее как грубо собранный промышленный узел, которому намеренно не оставили возможности отключиться.

Корпус уже светился.

По голубой поверхности пробегали тёмные волны. С каждым циклом они становились шире.

Михаил потянулся к серебряной петле.

Чёрный след на запястье обожгло.

— Не трогать! — крикнул кто-то из служащих собрания. — Обратный выброс!

Полезный совет опоздал.

Михаил и сам почувствовал: петля не была обычным проводником. Она удерживала два потока в противофазе. Разорвать её сейчас означало столкнуть их внутри корпуса.

Взрыв произойдёт немедленно.

Он оглянулся.

До ближайшего переулка — двадцать шагов. До чугунной водосточной решётки — шесть. По краю мостовой текла дождевая вода, но мелкий ручей не успеет принять выброс.

Сбросить цилиндр в канализацию?

Скобы удерживали его намертво.

— Топор! — крикнул Михаил.

Никто не двинулся.

— Дайте топор или лом!

Полицейский подбежал с короткой дубинкой. Газетчик протянул деревянный штатив от аппарата.

— Это всё, что есть!

Дерево не проводило эфир. По крайней мере, должно было проводить хуже металла.

Михаил просунул ножку штатива между скобой и сиденьем, навалился всем весом. Дерево затрещало. Скоба не поддалась.

Свист на мгновение оборвался.

В наступившей тишине он услышал испуганное дыхание лошадей.

Потом цилиндр ударил новой волной.

Окно на первом этаже Дворянского собрания лопнуло. Стекло посыпалось на ступени. Голубая дуга прошила металлическую обшивку коляски и ушла в колесо.

— Миша! — крикнула мать.

— Назад!

Он снова надавил на штатив.

Деревянная ножка сломалась.

Стальная скоба приподнялась на толщину пальца.

Недостаточно.

Михаил схватил обломок покороче, вставил глубже и дёрнул. Перед глазами потемнело. Рёбра отозвались болью, руки задрожали, но скоба выгнулась.

Цилиндр вывалился из крепления и повис на серебряной петле.

Его нельзя было бросить.

Нельзя было отключить.

Но можно было изменить условия, в которых он взорвётся.

Михаил увидел напротив здания небольшой городской фонтан. В каменной чаше плавали жёлтые листья. До него было шагов пятнадцать.

Слишком далеко, чтобы донести устройство.

Достаточно близко, чтобы докатить коляску.

— Павел Тихонович! К фонтану!

Управляющий перерезал вторую постромку. Освобождённые лошади рванули вперёд. Одна едва не сбила полицейского, другая поскользнулась, но удержалась и понеслась вниз по улице.

— Что вы задумали? — спросила Елена Павловна.

— Утопить.

— Накопитель?

— Коляску.

Они втроём толкнули её.

Колёса не двигались. Ручной тормоз оставался затянут.