Михаил рванул рычаг возле козел. Механизм заело. Голубое свечение уже ползло по металлическим частям кузова.

Павел Тихонович ударил по тормозу каблуком.

Рычаг отскочил.

Коляска покатилась.

Мостовая шла под уклон, и тяжёлый экипаж быстро набирал скорость. Михаил толкал его сбоку, стараясь не приближаться к цилиндру. Мать осталась позади, но управляющий продолжал бежать рядом.

— Отойдите! — приказал Михаил.

— Вы первый.

До фонтана оставалось десять шагов.

Восемь.

Коляска уходила левее, к толпе. Михаил вцепился в край кузова и направил переднее колесо. По ладони прошёл разряд. Пальцы свело, но экипаж повернул.

Пять шагов.

В каменной чаше было мало воды. Глубина — не больше полуметра.

Недостаточно, чтобы полностью поглотить выброс.

Но вода соединялась с городской системой. Под фонтаном должен находиться трубопровод, а дальше — резервуар или река.

Если местные проектировали хоть немного разумно.

Три шага.

— Михаил! — закричал Павел Тихонович.

Цилиндр под сиденьем стал белым.

Михаил отпустил коляску.

Экипаж ударился передними колёсами о край фонтана. Дышло перелетело через бортик. Кузов накренился, секунду удерживался на двух колёсах, затем перевернулся в чашу.

Вода вспыхнула голубым.

Михаил успел сделать один шаг.

Удар отбросил его на мостовую.

Мир исчез в белом свете.

Он не услышал взрыва — только почувствовал, как воздух сдавил грудь, а затылок встретился с камнем. Сверху обрушился горячий дождь. Что-то тяжёлое просвистело над лицом и ударило в стену.

Несколько секунд Михаил не понимал, жив ли.

Затем вернулась боль.

Она пришла сразу отовсюду: затылок, плечо, рёбра, обожжённая ладонь. Воздух не хотел входить в лёгкие. Он перевернулся набок и закашлялся.

Над площадью висел пар.

Фонтан раскололся пополам. От коляски осталась металлическая рама. Деревянные части разлетелись по улице, но основной выброс ушёл вниз. Из разбитой водосточной трубы вырывался голубоватый туман.

Люди поднимались с земли.

Кто-то плакал. Кто-то звал врача. Полицейский сидел на ступенях, прижимая ладонь к окровавленному уху.

Михаил увидел мать.

Елена Павловна стояла на коленях возле Павла Тихоновича. Управляющий прикрывал её собой, когда произошёл взрыв. По его щеке текла кровь, но он был в сознании.

— Мама!

Она подняла голову.

Михаил впервые увидел, как её спокойствие ломается.

Елена бросилась к нему, опустилась рядом и коснулась его лица обеими руками.

— Ты обещал вернуться.

— Я недалеко отходил.

— Не смей шутить.

Голос у неё дрожал.

— Больше не буду.

— Лжёшь.

— Наверное.

Она прижала его к себе так резко, что от боли потемнело в глазах.

На площадь выбежали городские пожарные в медных касках. Двое разматывали рукав, третий устанавливал вокруг разрушенного фонтана белые изолирующие стойки. За ними появились служащие Технического надзора.

Воронцов шёл первым.

Следователь осмотрел разрушения, кучера на мостовой и Михаила в мокром сюртуке.

— Вы не способны провести несколько часов без вещественного доказательства, трупа или взрыва?

— Сегодня удачный день. Получилось всё сразу.

— Вижу.

Он велел оцепить площадь, затем присел возле Михаила.

— Что произошло?

— Накопитель закрепили под сиденьем. Замкнутая петля, противофазный разгон. Устройство нельзя было отключить без немедленного разрушения.

— Откуда вы знаете?

— Слышал.

— Через городской шум?

— Не ушами.

Воронцов посмотрел на чёрный ожог, проступивший из-под разорванной манжеты.

— Когда-нибудь вы объясните это подробнее.

— Когда-нибудь.

— Не слишком отдалённое.

К ним подбежал лекарь из Дворянского собрания. Михаила заставили сесть, проверили зрачки и ощупали затылок. Перелома не нашли. Ладонь смазали густой холодной мазью и перевязали.

Кучеру помощь уже не требовалась.

Игла вошла под левую лопатку. Яд подействовал быстро. Мужчина умер ещё до падения с козел.

Его звали Семён Беспалов. Он служил Ярецким девять лет, имел жену и двух дочерей.

Михаил не знал его.

Михаил Ярецкий, возможно, знал. Память отозвалась образом: Семён учит двенадцатилетнего мальчика держать поводья; смеётся, когда тот едва не заводит коляску в канаву; зимой приносит в дом щенка, найденного у дороги.

Воспоминание было тёплым.

Человек на мостовой — уже холодным.

— Семье выплатить годовое жалованье, — сказал Михаил Павлу Тихоновичу.

Управляющему перевязали лоб. Он сидел возле стены и выглядел ещё суше обычного.

— У нас нет таких денег.

— Найдите.

— Это около пятисот рублей.

— Знаю.

— Тогда откуда?

Михаил посмотрел на представителей газет, которых полиция не выпускала с площади.

— Продадим рассказ о сегодняшнем взрыве.

Павел Тихонович моргнул.

— Что?

— Газеты всё равно напишут. Пусть платят за точные сведения и право первыми получить схему происшествия. Деньги — семье Семёна.

— Дворянин не торгует рассказами о покушении.

— Дворянин выплачивает долг человеку, погибшему на его службе.

Елена Павловна медленно кивнула.

— Я поговорю с редакторами.

— Ты уверена?

— Они привыкли торговаться с промышленниками. Посмотрим, как им понравится торговаться с матерью человека, которого только что пытались взорвать.

Воронцов слышал разговор, но не вмешался.

Из развалин коляски извлекли несколько фрагментов накопителя. Большая часть корпуса расплавилась. Уцелела чёрная пластина с серебряной петлёй и кусок крепёжной скобы.

Михаил не касался деталей. Присел рядом и всмотрелся.

На пластине не было клейма Верейского.

Вместо птицы над зубчатым колесом виднелись три маленькие точки, соединённые дугой.

— Что за знак? — спросил он.

Служащий надзора пожал плечами.

— Не заводской. Может быть, личная метка мастера.

Воронцов забрал пластину щипцами.

— Найдём.

— Человек на крыше передал мне сообщение.

Следователь замер.

— Какое?

Михаил пересказал услышанное. Не скрыл и фразу о теле.

— Он говорил прямо в вашей голове?

— Именно так это ощущалось.

— Вы видели лицо?

— Нет.

— Направление, откуда пришёл голос?

— Не было направления.

— Значит, это могло быть воздействие на внутренний контур.

— Или последствие травмы.

— Вы допускаете галлюцинацию?

— Я допускаю всё, что нельзя проверить.

Воронцов посмотрел на него с неожиданным одобрением.

— Сорок восьмая линия может означать номер дрезины.

— Или место.

— На железнодорожных картах нет сорок восьмой линии. Есть сорок восьмой разъезд Восточной ветви.

— Далеко?

— Девяносто вёрст от города.

— Отец бывал там?

— Установим.

— Я поеду.

— Нет.

— Сообщение предназначалось мне.

— Именно поэтому не поедете.

— Если вы отправите людей надзора, тот человек исчезнет.

— Если я отправлю вас, исчезнете вы.

— Возьму охрану.

— Вы физически не способны забраться в вагон без новой остановки сердца.

— Способен.

Михаил попытался подняться и едва удержался на ногах.

Воронцов выразительно посмотрел на него.

— Убедительно.

— Через несколько дней.

— Через несколько дней обсудим. До тех пор вы не покидаете Тихореченский уезд.

— А если покину?

— Я посажу вас под домашний арест и приставлю двух людей. Они будут следить, чтобы вы вовремя ели, спали и не обезвреживали взрывные устройства городской мебелью.

— Звучит хуже тюрьмы.

— Рассчитываю на это.

До Липового Ключа пришлось нанимать два экипажа. Останки коляски изъял надзор. Тело Семёна отправили в городскую покойницкую для исследования яда.

По дороге Михаил почти не говорил.

Он смотрел на мокрые поля и думал о человеке на крыше. Если это действительно Кирилл Ярецкий, ему должно быть около пятидесяти. Голос в голове звучал моложе — примерно как Александр на световой записи.