— Опять будущее как обвинение, — сказал Михаил.

— Я видел расчёты.

— Ты уже видел себя чудовищем.

— Поэтому и проголосовал. В линии без Елены я строю фабрику тел и погибаю.

— А в линии с ней?

— Не строю.

— Что происходит с тобой?

Молчанов не ответил.

Большинство сделало это за него:

— Инженерная функция включается в распределённое управление.

— То есть перестаёшь быть отдельным, — сказал Михаил.

— Зато не совершаю преступлений.

— Потому что не можешь принять решение.

— Да.

— Это не исправление человека. Это его удаление.

— Возможно.

Слово прозвучало только одним ртом.

Соседние пассажиры не повторили.

Михаил схватил Молчанова за плечо.

— Ещё раз.

— Возможно.

Между ними появился тонкий проход.

Молчанов выдохнул и впервые пошевелил ногами независимо от общего ритма.

Громкоговорители объявили:

— Зафиксировано отклонение. Требуется нормализация.

Серые стены начали сдвигаться.

Пассажиров тянуло друг к другу сильнее. Кожа на руках становилась полупрозрачной, воспоминания переходили между людьми. Сергей увидел чужую дочь, забытый день рождения, боль в повреждённом колене. Варвара получила страх пожилой женщины, всю жизнь боявшейся одиночества. Михаил услышал мысли ребёнка, ехавшего посмотреть механический Ротенбург.

— Называйте различия! — крикнул Егор.

— Какие? — спросил пассажир у окна.

— То, в чём не согласны с человеком рядом!

— Я не знаю его.

— Теперь знаете всё. Выберите одно.

Женщина возле Молчанова закричала:

— Он считает, что чай должен быть сладким!

Ритм дыхания сбился.

Другой мужчина сказал:

— Она проголосовала за Елену из страха, а я из выгоды!

Появился второй проход.

— Я хотел получить тело умершей жены!

— Я ехала за лекарством, голосовать не собиралась!

— Я считаю Воронцова высокомерным!

Следователь повернулся.

— Возражение не относится к делу.

— Это его личный голос! — крикнула Варвара. — Продолжайте!

Различия множились.

Но Большинство училось.

— Все перечисленные разногласия признаны допустимыми состояниями общей личности, — объявили громкоговорители. — Меньшинство не образовано.

Проходы начали закрываться.

— Оно может включить любое мнение, — сказал Сергей. — Пока человек не требует права действовать вопреки общему решению.

— Тогда нужно действие, — ответил Михаил.

Он открыл реле.

Алексей Белый вырвался световой полосой и разделился над вагоном.

— Я признаю его отдельным, — сказал Молчанов.

— Объект является частью инженерной памяти, — ответило Большинство.

— Нет. Он выбрал имя.

— Имя не меняет функцию.

— Я отказываюсь владеть реле.

Молчанов выпустил его.

Стеклянное устройство упало на пол.

Большинство попыталось заставить триста рук одновременно поднять его. Двести девяносто девять подчинились общему импульсу.

Одна рука осталась неподвижной.

Не Зорича.

Не Воронцова.

Она принадлежала маленькой женщине у дальнего окна, которой Варвара перед входом даже не заметила.

— Почему не подняли? — спросил Сергей.

— Не хочу, — сказала она.

— Объясните.

— Не обязана.

Вагон содрогнулся.

Общее сознание не могло превратить отказ в допустимое мнение, потому что женщина не дала ему содержания. Невозможно было включить причину, которой она не сообщила.

Вокруг неё возникло свободное пространство.

На стене появилась надпись:

«МЕНЬШИНСТВО: ОДИН».

Обратная дверь открылась.

— Выходите! — крикнул Егор.

Женщина не двинулась.

— Вы можете уйти, — сказала Варвара.

— Знаю.

— Тогда почему сидите?

— Здесь я впервые не одна.

— Они отняли ваше имя.

— До поездки никто его не спрашивал.

— Я спрашиваю.

Женщина посмотрела на неё. Лицо было усталым, возраст трудно определить. На руках — следы химических ожогов.

— Дуняша.

Варвара застыла.

— Дуняша из Липового Ключа?

— Бывшая горничная Вяземских. В уездных бумагах — Ярецких.

Сергей вспомнил старую линию, почти погребённую под машинами, мирами и архивами. Исчезнувшая девушка. Свидетель первых покушений. Человек, которого искали, пока Чёрный путь не вытеснил всё остальное.

— Как ты оказалась в поезде?

— Пряталась в Ротенбурге под именем Дарьи Левиной.

— Левиной?

— Левин был моим отцом.

Михаил побледнел.

Убийство Левина связывало мастерскую, долг и первые попытки уничтожить наследника. Дуняша знала то, что они так и не успели расследовать.

— Кто убил его? — спросил Михаил.

Большинство немедленно потянулось к её памяти.

Дуняша зажала рот ладонью.

— Не здесь.

— Выходи, — сказал Сергей.

Она посмотрела на открытую дверь, за которой виднелась платформа Ротенбурга.

— Если уйду, снова останусь одной.

— Не обязательно.

— Вы забудете. У вас машины, будущие дети и конец миров. Мой отец для вас старое дело.

Варвара опустилась перед ней.

— Мы забыли.

Дуняша вздрогнула от прямого признания.

— Но вернёмся, — продолжила Варвара. — Не обещаю, что сразу исправим. Обещаю спросить и записать.

Воронцов произнёс своим голосом:

— Показания будут приняты.

— Вас самого нужно вытаскивать.

— Это не отменяет.

Дуняша посмотрела на дверь.

— А остальные?

— Получат возможность выйти отдельно.

— Нет.

— Почему?

— Я не спрашиваю, сможете ли вы. Спрашиваю, что будет с теми, кто не захочет.

Большинство вокруг неё дышало спокойно. В общей памяти исчезли голод, одиночество и страх быть забытым. Для многих поглощение было не только насилием. Оно давало принадлежность, которой они никогда не имели.

Дуняша поднялась, но не шагнула к выходу.

— Я дам показания, — сказала она. — Только не спасайте меня отдельно.

За её спиной триста голосов повторили:

— Не спасайте нас отдельно.

На стене над открытой дверью возникло новое решение:

«МЕНЬШИНСТВО ОТКАЗАЛОСЬ ОТ ВЫХОДА».

И голос Елены произнёс из здания суда:

— Первый голос за моё существование подтверждён добровольно.

Открытая дверь в Ротенбург оставалась перед Дуняшей, но шаг через неё больше не был простым спасением.

Варвара видела за порогом Эву, Елену Павловну, Марию и Лёшу. Они находились в нескольких метрах и одновременно в другом определении человека. Снаружи Дуняша могла дать показания, потребовать суда и вернуть имя. Внутри она не испытывала одиночества, потому что каждая её боль мгновенно становилась общей.

— Ты понимаешь, что Большинство будет принимать решения твоим голосом? — спросила Варвара.

— Уже принимает.

— И может сделать то, чего ты не хочешь.

— Я могу возразить.

— Оно назовёт возражение допустимым состоянием и всё равно сделает.

— Люди снаружи тоже не всегда слушали.

— Снаружи можно уйти.

Дуняша посмотрела на дверь.

— Куда?

В этом вопросе не было философии. До исчезновения девушка служила в доме, который находился под долгом. Её отец был убит. Собственное имя пришлось сменить. В Ротенбурге она жила среди версий, архивных граждан и беженцев из разрушенных линий, где каждую койку распределяли три комиссии. Выход из Большинства возвращал свободу и всю прежнюю неустроенность.

Сергей почувствовал стыд.

Они много раз произносили, что человек имеет право отказаться от сохранения, функции и чужой памяти. Но право быть отдельным требовало пищи, жилья, работы и места, где дверь можно закрыть. Без этого Большинство предлагало не только идеологию. Оно предлагало дом.

— В Липовом Ключе у тебя осталось место, — сказал Михаил.

Дуняша усмехнулась.

— Место горничной?

— Нет.

— Какое?

Он не смог ответить сразу.