— Кто лежит у коллектора? — спросил Михаил.

— Не знаю. Он уже был здесь. Я думал, ваш сторож.

— Мёртвый?

Егор дёрнулся.

— Он был жив. Без сознить её, убил сторожа, а затем оставил Егора уничтожать следы.

— Кто знал, что ты придёшь? — спросил Михаил.

— Левин.

— Он мёртв со вчерашнего вечера.

— И ещё посредник.

— Имя.

— Не знаю. Он всегда приходил в маске.

— Голос?

— Мужской. Старше вашего.

Михаил уже собирался задать следующий вопрос, когда сверху донеслись три выстрела.

Не из револьвера Игната. Звук был глуше и дальше.

Затем в тоннеле закричал Павел Тихонович:

— Молодой господин! К мастерской!

Они поднялись во двор.

Западное крыло дома дымилось, но пожар удалось сбить. Слуги стояли у садовой стены. Воронцов, вернувшийся в имение после сообщения о найденной Дуняше, держал пистолет и смотрел в сторону мастерской.

Ворота хозяйственного двора были распахнуты.

Один из служащих надзора лежал возле них, прижимая ладонь к простреленной ноге.

— Что произошло? — спросил Михаил.

— Кто-то вошёл в мастерскую через крышу, — ответил Воронцов. — Когда его заметили, он открыл огонь.

— Поймали?

— Ушёл через сад.

Игнат выругался и бросился к зданию.

Печати на главных дверях оставались целыми. Внутрь вошли через окно второго этажа, разбитое злоумышленником. Михаилу пришлось ждать, пока принесут лестницу.

В мастерской пахло горелой изоляцией. Большая часть оборудования сохранилась. Перенаправленный поток не успел добраться до главного стенда.

Однако железный шкаф был открыт.

Чёрная пластина с клеймом Верейского исчезла.

Воронцов осмотрел пустые крепления.

— Ради этого всё и устроили?

— Не только, — ответил Игнат.

Он стоял возле рабочего стола Александра Ярецкого. Тайный ящик в его основании был выдвинут.

Внутри не осталось ни бумаг, ни чертежей.

Только маленькая фотографическая пластинка.

На ней были запечатлены четверо мужчин у железнодорожной дрезины. Михаил узнал отца и Аркадия Верейского. Третий был ему незнаком.

Четвёртым оказался Савва Львович Карсавин.

На обратной стороне рукой Александра Ярецкого была написана одна фраза:

«Если я погибну, искать нужно не убийцу. Искать нужно того, кто пережил запуск».

К рассвету Липовый Ключ напоминал усадьбу после небольшой войны.

Западная стена почернела от дыма. Возле мастерской дежурили люди Технического надзора. На дорожках отпечатались десятки сапог, а в гостиной разместили временный лазарет.

Раненому служащему надзора повезло: пуля прошла через икру, не задев кость. Егор Силантьев получил перевязку и теперь сидел в кладовой под охраной. Тело сторожа вынесли из тоннеля. Доктор определил, что мужчину задушили тонкой проволокой незадолго до запуска контура.

Дуняшу разместили в комнате Варвары.

Ей тоже повезло, хотя это слово казалось неуместным. Нападавший отсёк только переднюю часть языка, а затем прижёг рану эфирным инструментом. Крови девушка потеряла меньше, чем могло показаться. Жить будет. Возможно, со временем научится говорить достаточно понятно.

Михаил слушал объяснения доктора в коридоре и чувствовал холодную, тяжёлую ярость.

Не из-за жестокости как таковой. За последние сутки он увидел смерть и дважды едва не погиб. Но изувечить безоружную девушку только потому, что она могла что-то рассказать, означало не сорваться и не испугаться. Для этого требовалось решение.

Кто-то решил, что так будет удобнее.

— Она сможет писать? — спросил Михаил.

— Правая кисть вывихнута, — ответил доктор. — Пальцы целы. Но допрашивать её сейчас нельзя.

— Я не собираюсь допрашивать.

— Вы собираетесь задавать вопросы, пока не получите ответы. Разница исключительно в выборе слова.

Михаил посмотрел через приоткрытую дверь.

Варвара сидела у кровати и меняла мокрую салфетку на лбу Дуняши. Горничная спала или притворялась спящей.

— Когда?

— Если не будет лихорадки, после полудня. Не больше нескольких минут.

— Скажите Воронцову.

— Уже сказал. Он умеет смотреть неодобрительно убедительнее вас.

Следователь занял кабинет Александра. На столе лежали изъятые у Егора бумаги, фотографическая пластинка и содержимое кожаной сумки. Воронцов изучал каждый лист по отдельности, а помощник составлял опись.

— Как себя чувствуете? — спросил он, когда вошёл Михаил.

— Как человек, которому второй раз за сутки советуют лежать.

— Полезный совет.

— Не помогает.

— Вы пробовали ему следовать?

Михаил сел напротив.

— Что в бумагах?

— Хозяйственные планы дома. Схема подземного коллектора. Несколько пустых бланков с подписью вашего отца.

— Отец подписывал пустые листы?

— Не обязательно. Подпись могла быть перенесена.

— Каким образом?

— Фотографическая печать, копировальная пластина, хороший гравёр. Подделка документов развивается вместе с делопроизводством.

Воронцов показал один бланк. Подпись выглядела настоящей, но бумага была новой.

— Этими листами могли оформить запрос от моего имени?

— Могли использовать тот же способ.

— Егор назвал Левина.

— Назвал человека, которого уже нельзя допросить.

— Вы ему не верите?

— Я верю только в то, что Егор Силантьев проник в дом, украл бумаги и запустил контур. Остальное требует проверки.

— Он не резал Дуняшу.

— Так утверждает он.

— И не убивал сторожа. На шее след от проволоки, а у Егора прострелено правое плечо. Если проволоку затягивали сзади, на ладонях могли остаться порезы.

Воронцов отложил лист.

— Осмотрели. Порезов нет.

— Значит, был второй человек.

— Либо Силантьев использовал перчатки, а затем выбросил их.

— Вы всегда выбираете версию, в которой никто не говорит правду?

— Обычно она оказывается ближе остальных.

Михаил взял фотографическую пластинку за края.

Четверо мужчин стояли у дрезины. Александр Ярецкий выглядел усталым, но улыбался. Верейский держал цилиндрический прибор. Карсавин смотрел в сторону фотографа. Незнакомец в дорожном плаще стоял чуть позади.

На борту дрезины виднелся номер: 48–17.

— Где сделан снимок?

— У километрового знака двести шестьдесят четыре. Восточная ветвь, судя по форме путевых рабочих.

— Отец погиб на той же линии?

— В сорока верстах западнее.

— Дрезина та же?

— По официальному отчёту — сорок восьмая семнадцать.

— Тогда фотографию сделали до аварии.

— Логично.

— Кто четвёртый?

— Пока не знаю. Возможно, государственный служащий. Носит дорожный плащ без знаков.

— Карсавин говорил, что ему нужна только прибыль.

— Люди редко помещают всю биографию в первую беседу.

Михаил перевернул пластинку.

«Искать нужно того, кто пережил запуск».

— Какой запуск?

— Вы лучше меня знаете работы отца.

— Не знаю. Память…

— Да, — перебил Воронцов. — Временно и избирательно отсутствует.

— Вы мне не верите.

— Я верю доктору, который зафиксировал остановку сердца. После неё возможны изменения личности, провалы памяти и многое другое. Но ваша забывчивость остаётсяся, но борода всё ещё пахла дымом.

— Мальчишка вернулся.

— Какой мальчишка? — спросил Воронцов.

— Костя с мельницы, — ответил Михаил. — Следил за кладовщиком.

Следователь медленно поднялся.

— Вы отправили четырнадцатилетнего ребёнка следить за возможным участником убийства?

— Узнать, куда тот пойдёт.

— Не вижу существенной разницы.

— Я вижу. Костя не должен был приближаться.

— Это безответственно.

— Поэтому он вернулся живым и с ответом, пока ваши люди охраняли печати, через которые дважды прошли посторонние.

Воронцов задержал на нём взгляд.

— Где мальчик?

Костя ждал в кухне. Невысокий, жилистый, с мокрыми волосами и перемазанными глиной сапогами. Перед ним стояла миска каши, но он ел медленно, стараясь сохранить достоинство перед взрослыми.