Родовое имение находилось под взысканием. Мастерская могла уже принадлежать кредиторам. Сам Михаил юридически существовал под двумя фамилиями и ещё не доказал, что жив. Обещать Дуняше комнату в чужом доме означало повторить привычку машин: предложить рассчитанный результат, не имея права.

— Не знаю, — сказал он. — Но место горничной предлагать не буду.

— А если другой работы нет?

— Тогда обсудим оплату, срок и возможность уйти.

— Очень щедро.

— Нет.

— Хотя бы понимаете.

Дуняша посмотрела на Большинство. Триста пассажиров слышали разговор через неё, и каждый примерял предложение к собственной жизни.

Пожилой железнодорожник не хотел возвращаться в пустую комнату после смерти жены. Женщина с химическими ожогами до поезда работала на фабрике, где хозяин считал её руки расходным материалом. Подросток бежал из имперской провинции, в которой золотой контур уже погас, а новый князь объявил всех сирот государственной собственностью. Архивный гражданин ехал получать механическое тело и боялся, что Ротенбург откажет из-за нехватки ресурсов.

Большинство не придумало их одиночество.

Оно использовало настоящее.

— Выход должен вести не только обратно, — сказал Сергей. — Нужна возможность остаться здесь отдельным.

— Противоречие, — ответили громкоговорители. — Местная реальность не поддерживает независимые личности.

— Почему?

— Независимое состояние создаёт конфликт определения.

— Конфликт уже есть.

— Он включается в общее решение.

— Значит, поддерживает. Просто не признаёт.

На стенах вагона пошли серые волны.

Первый Сергей прежде выдавал собственную власть за причинность. Мир Большинства делал то же самое с языком. Слово «невозможно» скрывало не физический запрет, а нежелание архитектуры допустить действие, которое нельзя усреднить.

Зорич продолжал чертить буквы на стекле.

«К».

«И».

Потом добавил третью:

«Р».

— Кирилл, — сказал Михаил.

Инженер ударил пальцем ниже.

«КИР».

«ПИЧ».

— Кирпич? — спросил Егор.

Зорич кивнул.

— Отдельный элемент стены, — понял Сергей. — Мир говорит, что не может поддерживать личности, потому что построен без внутренних границ. Но дом может состоять из отдельных кирпичей.

Зорич наконец улыбнулся. Одновременно с ним улыбнулись все пассажиры, и выражение инженера утонуло в общей мимике.

— Нужны перегородки, — сказал Михаил.

— Физические? — спросила Варвара.

— Сначала смысловые. Место, где состояние одного не определяется всеми.

— Такое место называется комната, — сказала Дуняша.

— Или тело.

— Или имя, — добавил Егор.

Большинство ответило:

— Разделение увеличит стоимость существования. Потребуются отдельные объёмы материи, памяти и времени. Общий носитель эффективнее.

— Наследник без искры тоже считался неэффективным, — сказал Михаил.

Ему вдруг стало ясно, насколько глубоко эта оценка управляла его жизнью. Родовая система видела в нём пустой сосуд, потому что не могла прочитать отдельную искру. Молчанов считал тело удобным местом для Сергея. Семья скрывала Михаила под фамилией Ярецких, но проект продолжал искать Вяземского. В каждом случае человек оценивался по функции, которую мог вместить.

— Эффективность не определяет право на тело, — продолжил он.

— Декларация не создаёт ресурс.

— Создаст инженер.

Триста лиц повернулись к Зоричу.

Большинство мгновенно поняло угрозу и лишило его движения.

Палец инженера застыл на стекле.

— Нормализация технической функции, — объявили громкоговорители.

— Лев Ильич, — сказала Варвара. — Это законно?

— Закон не применяется к состояниям одного лица.

— Тогда не спрашиваю закон. Вы согласны?

Воронцов стоял неподвижно.

Общий голос ответил:

— Следственная функция согласна с необходимостью предотвращения ущерба общему носителю.

— Не функция.

— Иного субъекта нет.

— Есть. Человек, который выбрал имя Лев Ильич после отделения памяти трёх служебных носителей.

На лице следователя проступили три выражения.

Григорий Арсеньевич, первый носитель должности, считал порядок старше частной воли. Григорий Алексеевич, его преемник, верил, что функция может переживать человека. Лев Ильич научился у Ротенбурга обратному: закон начинается там, где мешает удобству власти.

— Я возражаю, — сказал он.

— Возражение включено, — ответило Большинство.

— Не разрешаю говорить от моего имени.

— Имя принадлежит следственной функции.

— Я выбрал его после отделения.

— Выбор совершён под влиянием общей памяти.

— Как любое человеческое решение.

— Следовательно, не доказывает отдельность.

— И не опровергает.

Большинство замолчало.

Воронцов сделал шаг.

Его правая нога отделилась от пола, но левая осталась частью вагона. Серый материал поднялся по сапогу.

— Мне понадобится помощь, — произнёс он.

— Это просьба или общее решение? — спросила Варвара.

— Просьба.

Она схватила его за руку и потянула.

Сотни пассажиров одновременно удержали следователя. Не руками. Общей памятью о том, что он являлся голосом суда. Воронцов ощущал себя каждой формулировкой, каждым протоколом и каждым решением, произнесённым после прибытия.

Сергей присоединился.

— Что принадлежит только вам?

— Вы уже спрашивали.

— Ответ изменился.

— Моё имя.

— Большинство знает.

— Мои ошибки.

— Оно тоже знает.

— Не знает, какие признаю я.

Воронцов посмотрел на Дуняшу.

— Я прекратил искать вас после открытия Чёрного пути.

— Это правда.

— Объяснил себе, что город важнее одного свидетеля.

— Тоже правда.

— И был неправ.

Серая масса на его ноге треснула.

— Большинство согласно, что следствие распределяет приоритет по общественной опасности, — заговорили громкоговорители.

— Я не распределил, — ответил Воронцов. — Я забыл человека.

— Забывание является недостатком памяти, устранённым общим носителем.

— Признание вины требует границы. Иначе виноваты все, а значит, никто.

Дуняша подошла и взяла его за вторую руку.

— Я не прощаю.

— Не просил.

Пол отпустил.

Воронцов отделился.

На его груди появилась надпись:

«МЕНЬШИНСТВО: ДВА».

— Почему два? — спросил Егор.

— Потому что Дуняша не согласна его прощать, а он не требует, — сказал Михаил. — Их связь существует без общего решения.

Большинство немедленно исправило формулировку:

«СОСТОЯНИЕ: ВНУТРЕННИЙ СПОР».

Надпись «меньшинство» исчезла.

— Оно будет переименовывать всё, — сказала Варвара.

— Пока само владеет определениями, — ответил Сергей.

— Значит, нужно забрать язык.

— Как?

— Пусть каждый назовёт вещь так, как хочет.

— Триста отдельных слов для двери?

— Да.

— Они перестанут понимать друг друга.

— Научатся спрашивать.

Егор поднял билет.

— У нас мало времени. Голосование за Елену закончится, когда большинство присвоит всем одинаковое значение слова «рождение».

— Что это значит сейчас? — спросила Елена Павловна через часы.

— Признание линии реально существующей, — ответил мальчик. — После этого Елена получит право открыть её здесь.

— И что произойдёт с вашей?

— Две линии используют одних родителей и общий момент зачатия.

— Не люблю направление разговора, — сказала Варвара.

— Большинство решит, какая устойчивее.

— По числу голосов.

— Да.

Сергей посмотрел на Егора.

— Если победит Елена?

— Моя линия станет её возможной памятью.

— Ты исчезнешь?

— Не сразу. Сначала перестану считаться отдельным ребёнком. Потом мои решения станут вариантами её истории.

— А она знает?

— Да.

— И всё равно?

— Она считает, что я уже родился хотя бы в одной линии, а у неё нет ни одной устойчивой.