Миллиарды смертей прошли через одну живую женщину.

Елена Павловна упала на колени, но не убрала рук.

— Мама! — Михаил кричал снаружи через связь.

Она не слышала слова. Только его возможную смерть. Сотни её вариантов. Михаил старый. Михаил молодой. Михаил снова запертый в чужом теле. Михаил, добровольно вошедший в архив. Михаил, убитый первым тёзкой. Михаил, переживший всех.

Материнское желание немедленно закрыло бы каждую такую дверь.

Она заставила себя не закрывать.

— Каждый… отвечает… сам, — произнесла она.

Первый передал Хартию.

В миллиардах комнат возникли положения, написанные не законом одного города, а простыми вопросами:

«СЧИТАЕТЕ ЛИ ВЫ СЕБЯ ОТДЕЛЬНОЙ ЛИЧНОСТЬЮ?»

«ХОТИТЕ ЛИ ВЫ СОХРАНИТЬСЯ?»

«СОГЛАСНЫ ЛИ ВЫ НА СОН БЕЗ ГАРАНТИИ ПРОБУЖДЕНИЯ?»

«ЕСТЬ ЛИ НЕЗАВИСИМЫЙ НОСИТЕЛЬ, НЕ ОТНЯТЫЙ У ДРУГОГО?»

«РАЗРЕШАЕТЕ ЛИ ВЫ ГОВОРИТЬ ОТ ВАШЕГО ИМЕНИ?»

Ответы пошли сквозь Елену Павловну.

Она чувствовала каждый как собственное решение.

Да.

Нет.

Не знаю.

Сон.

Удаление.

Ожидание.

Тело.

Механическая форма.

Один разговор.

Никогда не открывать.

Софья Ланская пыталась перекрыть поток.

— Государство не признаёт индивидуальный отказ от мобилизации!

Мёртвые ответили ей не хором.

По одному.

Именно поэтому она не могла подавить всех.

— Я не ваше государство.

— Я умер до основания империи.

— Меня казнила ваша империя.

— Я служил добровольно, но смерть завершила присягу.

— Я хочу защищать город, но не вас.

— Я не знаю.

Последний ответ оказался самым разрушительным. Машина власти не могла назначить функцию человеку, который отказался определить себя в её категориях.

Армия распадалась.

Солдаты возвращались на кровати, уходили в сердце добровольного сна или оставались без оружия. Некоторые продолжали сражаться по собственному решению. Их было меньше, но теперь они стали опаснее: сознательный сторонник Ланской не разрушался от вопроса о согласии.

Софья собрала вокруг себя таких мёртвых.

— Мы выбрали непрерывность, — сказала она. — Вы не имеете права лишать нас воплощения.

— Не имеем, — ответила Елена Павловна, едва сохраняя сознание. — Но и тела не обязаны давать.

— Тогда создадим.

— С согласия живых.

— Материя никому не принадлежит.

— Вы собирались выращивать оболочки трудом людей.

— Государство распределит обязанность.

— Пусть сначала люди согласятся на это государство.

— Они согласятся, когда увидят пользу.

— Тогда зачем армия?

Софья замолчала.

Мария Константиновна внутри собственного тела услышала вопрос.

Её рука дрогнула.

Знамя опустилось.

— Софья, — сказала великая княгиня из глубины.

— Вы добровольно дали носитель.

— Чтобы спасти дочь.

— Я спасаю.

— Ты мобилизовала её брата.

— Необходимая мера.

— Использовала моё тело против неё.

— Чтобы сохранить государство.

— Я не давала согласия на это.

— Дали на полный доступ.

— Без информации о плане.

Новый протокол услышал.

Над телом появился вопрос:

«ЗНАЛ ЛИ ВЛАДЕЛЕЦ ЦЕНУ?»

Мария Константиновна ответила:

— Нет.

Золотая форма Софьи треснула.

Ланская попыталась удержаться за кровь великой княгини.

— Мы были одной личностью.

— Когда-то.

— Я ваша функция.

— Была.

— Без меня вы не удержите столицу.

— Возможно.

— Погибнут люди.

— Возможно.

— Вы снова выбираете хаос.

— Нет. Отказываюсь называть тебя порядком.

Тело разделилось.

Мария Константиновна упала у сердца.

Софья вышла отдельной архивной фигурой. Впервые у неё не было чужого лица, должности или государства за спиной. Обычная бледная женщина в строгом платье стояла среди тех, кого пыталась мобилизовать.

Варвара направила на неё золотое ружьё, отобранное у солдата.

— Теперь куда?

Софья посмотрела на чёрное сердце.

— Я выбираю воплощение.

— Независимый носитель?

— Создадут.

— Кто согласился?

— Найдутся сторонники.

— Возможно.

— Вы не можете запретить.

— Не могу.

— Тогда я вернусь.

— И будете отвечать за попытку захвата архива.

Воронцов появился в дверном проёме.

Не будущий, а живой. Первый открыл ему краткий вход после освобождения связи. Следователь держал формуляры Эвы и механические наручники.

— По какому закону? — спросила Софья.

— По Хартии Ротенбурга, временному соглашению имперских районов и праву каждого архивного гражданина на отдельное существование.

— Я не гражданка Ротенбурга.

— Поэтому суд будет совместным.

— Государства ещё нет.

— Создадим процедуру раньше.

— Это незаконно.

— Наконец-то вы почувствовали неудобство неопределённости.

Он защёлкнул наручники.

Софья могла сопротивляться, но тогда потеряла бы право утверждать, что действует в рамках порядка. Она пошла с ним сама.

— Я вернусь к власти законно.

— Попробуете.

— И вы допустите?

— Если люди выберут.

— Тогда вы глупец.

— Вполне возможно.

Сердце добровольного сна открылось.

Комнаты входили в него миллионами. Не исчезали: каждая становилась отдельной запечатанной ячейкой без общего голоса. Первый перестал быть управляющим и сохранил только обязанность проверять взаимное согласие при открытии.

Елена Павловна продолжала удерживать связь.

Её волосы седели. Не от возраста, а от чужих последних мгновений. Михаил кричал, требуя прекратить, но она должна была дождаться завершения передачи.

— Сколько? — спросил Сергей.

Первый посмотрел на поток.

— Ещё два миллиарда.

— Она не выдержит.

— Если прервёт, незавершённые комнаты распадутся.

— Передай функцию.

— Кому?

Варвара положила руку на плечо Елены Павловны.

Сразу услышала смерть взрослой комендантки. Двадцать семь раз. Колени подогнулись, но она не отпустила.

— Мне.

— Ты не пятый проводник.

— Распределите.

Сергей взял Елену Павловну за другую руку.

Он услышал мать в больнице, которую не помнил. Услышал собственную смерть на дороге. Услышал будущего сына, которого могло никогда не быть.

Надя присоединилась следом.

Она приняла смерть своей Варвары, не превращая её в приказ вернуть.

Связь расширилась.

Снаружи Михаил положил ладонь на деревянную дверь. Александр — рядом. Мария и Лёша взялись за часы. Проводник-отец, великая княгиня, молодой Молчанов, Эва, Игнат, Зорич, Воронцов, Нина, Берестов и Арсеньев замкнули пневматическую сеть.

Пятый проводник перестал быть одним человеком.

Но в отличие от прежних распределённых контуров никто не получил чужую память полностью. Каждый удерживал только часть времени, которую мог добровольно принять.

Город услышал мёртвых.

Не как приказ.

Как прощание.

Два миллиарда.

Миллиард.

Сто миллионов.

Двери закрывались.

Некоторые оставались по взаимному согласию. Кухня Елены Викторовны. Комната первого Михаила до переноса. Несколько больничных палат, где живые ещё не задали последний вопрос. Камеры тех, кто ждал суда.

Остальные вошли в сон или исчезли по собственной воле.

Сердце замедлилось.

Елена Павловна убрала руки.

— Всё?

Первый проверил.

— Почти.

Одна дверь оставалась открытой.

Она стояла в самом конце зала, маленькая и белая, без ручки. На ней не было имени.

— Чья? — спросил Сергей.

— Не знаю, — ответил Первый.

— Опять хороший ответ.

— Нет. Каждая комната принадлежит чьей-то памяти. Эта не записана ни у одного живого.

— Значит, пустая.

— Пустые не зовут.

Из-за двери донёсся плач младенца.

Варвара застыла.

Будущий Сергей говорил о ребёнке, родившемся с памятью двух миров. Но у этого ребёнка ещё не было имени, и они отказались спрашивать.