Миссис Уизли не сразу поняла, что перестала дышать. В ушах нарастал неприятный гул.

— Как… — голос сорвался, и она проглотила сухой ком, образовавшийся в горле. — Как это случилось?

— Упиванцы, — коротко ответил мужчина. — Долохова мы взяли. Поздно, конечно, но взяли. Он один из тех, кто был там.

Молли все еще стояла в дверном проеме, отделявшем кухню от гостиной, и держалась за косяк, ощущая будто дом вдруг начал крениться.

— Их было пятеро, — добавил Аластор. — Против двоих. Пятеро. А они держались до последнего. До конца. Как герои.

Грюм протянул ей два потертых жетона‑медальона, которые носили братья, а до них — многие и многие поколения мужчин рода Пруэтт. Металл был теплым, как живая кожа. Молли провела пальцем по выцарапанной букве «П».

— Я понимаю, — сказал мужчина. — Не те слова. Сейчас вообще нет правильных слов, но просто знай: они дрались, как берсерки. Не отступили.

Молли кивнула. Один раз. Потом еще и еще. Не потому что соглашалась — просто не могла найти, что ответить.

Грюм ушел почти сразу. Сказал, что надо быть в Министерстве. Что Орден передаст официальное извещение, что ей помогут с похоронами, что она всегда может рассчитывать на помощь и поддержку любого фениксовца и его лично.

— Послушай, Молли, — добавил Аластор Грюм перед тем, как уйти, — смотри в оба. Скажи, если понадобится охрана или заметишь что-то подозрительное. Долохов заперт в камерах аврората и со дня на день, сразу после суда, поедет обживать Азкабан, но у упиванцев долгая память, и все знают, чья ты сестра.

Когда зеленое пламя взметнулось за спиной Грюма, и он пропал где-то в недрах каминной транспортной сети, в доме стало слишком тихо. Миссис Уизли не плакала. Сначала — нет. Сначала она просто стояла посреди кухни, и все вокруг казалось ей неправильным: миска с яблоками, перевернутая чашка, крошечный носок, лежавший под табуретом. Все это вдруг стало ощущаться каким‑то чужим.

Потом пришли воспоминания. Как Гидеон выговаривал ей за то, что она читала ночью при тусклом свете Люмоса и портила себе зрение. Как Фабиан таскал в детстве ее тетради и рисовал в них глупости. Как оба они — шумные и упрямые — всегда были рядом. А теперь не будут.

А еще вспомнился их последний визит. Их лица, неловкие фразы, молчание. И обещание: если подтвердится — расскажем. Они так ничего и не рассказали.

Молли не знала, как она тогда осталась в здравом рассудке. Все происходило будто не с ней. День за днем — похороны, письма, соболезнования, формальные речи и шепотки за спиной. Она помнила каждую мелочь и в то же время — ничего. Все лица сливались в одно серое пятно, а слова звучали как сквозь вату. Мир стал чужим для нее, а она — чужая для мира.

Она не лгала, когда говорила братьям, что их гибель может и не пережить. Сколько бы всяких глупостей она ни натворила в своей жизни, но к семье — к Пруэттам! — она была привязана чрезвычайно сильно. Не повлияло на это ни отречение отца, ни молчание матери. Казалось, что тогда, когда ее отрезали от рода, она поняла, насколько ей было важно быть его частью.

Если бы не Джинни — ее надежда, гордость и боль — Молли Уизли могла бы и не выплыть из того депрессивного состояния и отрицания действительности, в которое погрузилась сразу после того, как узнала о смерти Гидеона и Фабиана. Сильнее всего ее угнетал тот факт, что если бы не она, то все могло бы закончиться иначе. Благополучно. Ведь именно на ней лежит ответственность за то, что братья вступили в Орден Феникса, и именно она косвенно причастна к гибели своей семьи. Можно ли простить себя за то, что уже не исправишь?

Молли цеплялась за любовь к дочери, как за веревку, вытаскивающую ее из болота тягостных размышлений.

А потом был суд.

Антонина Долохова привели закованным по рукам и ногам. Высокий, широкоплечий, с резкими чертами лица — он был совсем не таким, как Молли представлялось. Он не был зверем. Он был человеком. Взрослым, сильным, спокойным. Долохов стоял, скрестив на груди руки, закованные в кандалы, и выглядел так, будто бы это он тут судья.

Миссис Уизли сидела в первом ряду, всего в нескольких шагах от убийцы своих братьев, и нервно комкала в одной руке платок, — она вышивала на нем инициалы Фабиана, пока ждала начала заседания, но так и не закончила, поэтому по краю ткани некрасиво топорщились кроваво‑красные нитки, — а во второй сжимала палочку. Молли пришла на суд не из любопытства и даже не для того, чтобы увидеть торжество справедливости — каким бы ни был вердикт Визенгамота, этого явно будет недостаточно! Молли пришла с намерением добиться собственной правды и наконец успокоиться.

За последнее десятилетие она неплохо так поднаторела в различных пакостных заклинаниях и мерзких проклятьях. А потому, если бы ей только выдался шанс застать Долохова без аврорской и судебной защиты, она смогла бы шепнуть несколько слов. Молли Уизли хотела, чтобы он жил. Долго. И мучился. До последнего вздоха. Ей казалось, что дементоры Азкабана — это лишь малая плата и несоразмерная кара. Если же возможности проклясть мерзкого убийцу ей бы так и не представилось, то она хотела хотя бы посмотреть ему в глаза.

Он, впрочем, успел первым.

Когда Антонина Долохова подвели к подиуму, на котором стояло знаменитое кресло с цепями для особо опасных преступников, он обвел зал быстрым, почти хищным взглядом. И вдруг — остановился на Молли. Лицо его дернулось, будто бы он ее узнал. Женщина ощутила, как ладони ее становятся влажными.

— Это не я, Пруэтт, — громко и четко сказал он, прежде чем авроры успели накинуть купол тишины — время для речи обвиняемого еще не пришло. — Я не убивал их. Богом клянусь!

А потом — перекрестился.

Молли оцепенела. Не могла понять, почему это произвело на нее такое впечатление. Но что-то в его голосе, в лице, в этом странном, неуместном для волшебника жесте — было по-настоящему убедительным. Неподдельным. Это не была попытка оправдаться. Он просто сказал — и все.

Суд больше напоминал фарс. Слово Долохову так и не дали, как и не допросили под сывороткой правды. Вообще было похоже, что приговор был вынесен еще до заседания: настолько коротким и никчемным оно было. Волшебнику светил пожизненный срок в Азкабане.

Долохова увели. Он не оглянулся напоследок, но в памяти Молли остались его слова и тяжелый, усталый взгляд. Женщина сидела, смотрела, как его уводят, и чувствовала себя опустошенной. Потому что если он действительно не убивал — тогда кто?

Впрочем, этот вопрос, как и многие другие, остался без ответа.

Ночь с 31 октября на 1 ноября 1981‑го в Норе выдалась беспокойной. Миссис Уизли еще не успела отойти ото всех трагических событий месяца, а потому, когда в воздухе внезапно начали возникать серебристые фигуры патронусов, она не ждала хороших новостей. Молли была рада ошибиться: вести оказались ошеломительные.

Патронус Дедалуса Дингла появился первым — сияющий, прыгающий заяц, который носился по кухне с воплем: «Он исчез, Молли! Пропал! Все кончено!» За ним материализовалась кошка Минервы. Ее послание было несколько суховатым, но в разы более понятным, потому что от сообщения Дингла и Молли, и Артур пребывали в недоумении. Кошка вальяжно потянулась, покрутилась немного и произнесла: «Директор Дамблдор подтвердил: Темный Лорд пал. Пропал в доме Поттеров».

Супруги Уизли, которые в последнее время были словно отстранены от дел Ордена, удивленно переглянулись: как пал? И причем здесь Поттеры? Немного прояснилось все только спустя пару часов, когда несмотря на позднее время, в окно влетела потрепанная и явно ошалевшая сова с экстренным выпуском «Пророка». На передовице плясали огромные буквы: «ТЕМНЫЙ ЛОРД ИСЧЕЗ! ГАРРИ ПОТТЕР — МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВЫЖИЛ — СПАС МАГИЧЕСКУЮ БРИТАНИЮ».

Молли застыла с газетой в руках и почему-то не чувствовала ликования. Новости не укладывались у нее в голове. Война — закончилась? Просто так? За одну ночь? Потому что полуторагодовалый Гарри Поттер уничтожил… уничтожил?! — величайшего темного мага столетия?