«…учителя ведут себя странно, особенно профессор Квиррелл, но Дамблдор ничего не объясняет…»

«…почему, мама, Поттеру позволено все?»

Молли мрачно хмыкала над каждым новым свитком. Гарри Поттер? Сначала она пыталась не придавать значения. Просто ребенок, просто мальчик, которому повезло (или не повезло). Но чем дальше, тем сильнее становилось ощущение, что Гарри Поттер — это не просто школьник. Это точка притяжения. И вместе с ним — воронка, затягивающая всех, кто окажется рядом. Он был центральной фигурой старой войны и вполне может оказаться искрой для новой.

А Артур…

Ох, Артур… Он радовался, как ребенок.

— Думаешь, стоит поговорить с Роном? — осторожно спросила Молли супруга как-то вечером.

— С Роном? О чем? — удивился тот. — Да пусть дружит, это же Гарри Поттер, Молли! Представляешь, какой шанс? Может, он вытащит нашего мальчишку из этого его… ну, ты знаешь, настроения. Даст ему цель!

Аргументы не действовали. Артур Уизли, как всегда, верил в свет, добро, и Дамблдора в мантии с золотыми звездами. Потому Молли начала действовать одна.

Она написала Биллу. Потом Чарли.

«Если что-то пойдет не так — а я чувствую, что не так уже идет — вы должны быть готовы. Забрать братьев. Забрать Джинни. Без лишних вопросов вытянуть их под любым предлогом. Хоть в Румынию, хоть в Каир».

Молли аккуратно, без шума, оформила распоряжения у гоблинских юристов: передача временной опеки на случай возникновения «экстренных обстоятельств». В один из визитов в Гринготтс, миссис Уизли посетила кабинет старого знакомого — гоблина Бронкруга. Оказание юридических услуг было еще одним профилем деятельности зеленошкурых коротышек.

— Вы хотите оставить распоряжение относительно опеки над несовершеннолетними детьми? — уточнил гоблин, не поднимая глаз от пергамента.

— Да. На всякий случай, я хотела бы, чтобы опека перешла к Биллу и Чарли Уизли.

— Согласие супруга?

— Оформите, как совместный документ. Он подпишет.

Артур подписал. Как всегда, не вчитываясь, лишь поинтересовавшись у Молли:

— Что это, дорогая?

— Переоформление части доверенности на учебные расходы. Гоблинские тонкости, — улыбнулась она. — Ты же знаешь, как они любят бюрократию.

Мистер Уизли пожал плечами и черканул подпись.

На сердце у Молли отлегло. Она не знала, что именно готовит Дамблдор. Может быть, ничего. Может — все. Но теперь, по крайней мере, если грянет буря, у ее детей будет путь отступления.

Надежды на Артура было ноль. В случае беды он не то что не защитит — он еще и сдуру приведет неприятности прямо в дом, с наивной уверенностью, что «так правильно». На себя она тоже не слишком рассчитывала. Все еще помнила слова клятвы и ритуалы. Некоторые обязательства из юности цепляются, как магические крючья: вроде бы забыты, а потянуть — и окажется, что ты все еще в петле. Нарушить? Может, можно. Может, нельзя. Лучше не рисковать.

Вскоре Молли узнала, что она была на диво предусмотрительна и успела все провернуть буквально в последний момент. Учебный год близился к концу, когда миссис Уизли получила сразу несколько неприятных новостей: во-первых, Рон влез в какую-то мутную историю с драконами и теперь находится в больничном крыле, а во-вторых, втянул в эту самую историю еще и Чарли, подставив брата под срок в Азкабане, если его участие вскроется.

Артур был на работе, а потому навестить сына в Хогвартсе и убедиться, что с ним все в порядке, Молли пришла одна. Она вышла из камина и тут же отряхнула мантию, не скрывая своего раздражения. Кабинет Дамблдора по-прежнему выглядел чудно, а сам директор обнаружился стоящим у окна.

— Профессор, — коротко кивнула женщина. — Я бы хотела увидеть сына.

— Молли, дорогая моя девочка! — поднялся ей навстречу Дамблдор, глядя поверх очков-половинок. — Разумеется. Но, если позволишь, буквально минуточку… как там Артур? Все ли у вас в порядке? Билл в Египте, Чарли, насколько мне известно, снова в Британии? Приятно видеть, что ваша семья так активно участвует в… судьбоносных событиях.

— Артур в порядке, — отрезала Молли. — Билл в Египте, Чарли в Румынии. А Рон — в больничном крыле.

Дамблдор вздохнул, театрально-сокрушенно, но взгляд у него был цепкий.

— Рон проявил поразительное мужество. Столько отваги, такой поступок — для такого возраста… Это редкость. Он помог Гарри в момент, когда все было на волоске…

— Да мне плевать, кому он помог! — сорвалась Молли. — Он — мой ребенок! Он должен учиться, дразнить братьев, таскать бутерброды с кухни, а не влезать в истории, после которых вполне может оказаться на кладбище!

— Ты права, Молли, — мягко произнес Дамблдор. — Но иногда…

— Иногда? — она шагнула ближе и оперлась ладонью о стол. — Иногда мальчики, которым едва исполнилось одиннадцать, рискуют жизнью. Иногда мои дети оказываются пешками в чужих играх. Иногда Чарли, которому пришлось бы скрываться, если бы все вышло наружу, обязан выручать брата, в то время как вы тут сидите и… размышляете!

— Я понимаю твое волнение, — сказал Альбус Дамблдор, помолчав. — Поверь, я не хотел бы подвергать твоих близких опасности.

— Но подвергли, — холодно ответила миссис Уизли. — И не в первый раз. Вы думаете, это типичная ситуация?

— Я думаю, — покачал головой директор, — что мир вновь меняется. И иногда приходится принимать непростые решения.

— Тогда принимайте их без моих детей, — прошипела Молли. — Особенно без Рона. Он унаследовал не только рыжие волосы. У него слишком мягкое сердце. Он за кем хочешь пойдет — особенно если похвалят.

Дамблдор не сразу ответил. Он замер у окна, задумчиво глядя вдаль сквозь мутные стекла. Потом повернулся и заговорил, не поднимая взгляда, словно отвечал не ей, а кому-то в собственной памяти.

— Ах, Молли… Ты ведь знаешь, что с гидрой нельзя бороться топором. Стоит отсечь одну голову — и вырастут две. Сначала — беспомощные, жалкие, ползучие. Но проходит время — и они обрастают чешуей, пускают яд и становятся смертельно опасными. Так вот и со злом. Его нельзя просто победить, с ним нельзя покончить. Потому что зло не обитает в башнях и не прячется в тени. Оно прячется в человеке. В идее.

Глаза Альбуса Дамблдора были ясными, почти добрыми — как у старика, рассказывающего сказку.

— В юности я был глуп. Глуп, как могут быть только очень умные юноши. Мы с Геллертом строили планы: объединение, мир, порядок. Мы читали Платона и писали трактаты, верили, что маги обязаны править — не ради власти, нет, ради порядка. Ради всеобщего блага. Мы говорили, что сильный должен направлять слабого. Что магия обязывает. Что избранный путь — это не привилегия, а ноша. И я верил. Верил до конца. А потом все наши мечты и планы оказались вывернуты наизнанку, и зло практически победило. А затем чуть не победило снова, всего какое-то десятилетие назад.

— Война давно закончилась, — категорично отозвалась Молли.

— Ты говоришь: «война закончилась». Но с чего ты взяла, что мы победили? Тело Волдеморта исчезло — да. Но идеи, Молли, не умирают. Они перетекают. О, как сладко поверить, что все позади, что можно растить детей, сажать тыквы, штопать носки. Но ты ведь видишь сама, как вновь расцветают те же взгляды, те же фамилии шепчутся за закрытыми дверями, те же лозунги — о чистоте, порядке, величии рода — вновь входят в моду.

Альбус Дамблдор серьезно посмотрел на застывшую перед ним женщину, покачал головой, вздохнул и подошел к столу. Затем, порывшись в ящике стола, он достал оттуда тетрадь в черном переплете и протянул ее Молли.

— Мне, знаешь ли, потребовалась вся моя жизнь, чтобы осознать, что самое опасное зло — не в темных рясах и не с волшебной палочкой в руке. Самое опасное зло — это идея. Безликая, холодная, рациональная. Идея превосходства. Идея исключительности. Сверхчеловек, избранный, святой мессия. И вот в чем беда, Молли: идею, не имеющую реального воплощения, победить очень трудно. Практически невозможно. И тогда, когда Том пропал, — пропал, заметь, а не был действительно полностью и окончательно низвержен и уничтожен, — мы, увы, не победили. Мы просто получили отсрочку, а наши враги — дополнительное время на перегруппировку. И вот мы снова находимся практически там, откуда и начинали. Зло, с которым мы боролись, никуда не делось. Оно просто утратило физическую оболочку, что значительно все усложнило.