Гидеон, до этого внимательно слушавший, нахмурился.

— Ладно, — сказал он, — все это, конечно, очень печально для того, кто пошел на такое. Потерял все — и эту жизнь, и будущие. Но почему это вас так напугало? Ну, сошел с ума один волшебник, ну даже не один… Его проблемы, проблемы его семьи. При чем тут все остальные? Чем это грозит нам?

Дугал Пруэтт обвел взглядом своих детей, и в его глазах читалась неподдельная тревога.

— Потому что, сын, люди, идущие на такое, редко бывают посредственностями. Обычно это яркие, умные, амбициозные личности. И после ритуала они не теряют этих качеств — они их… извращают. Паранойя и мания величия не заменяют их разум, а искажают его, направляя в одно деструктивное русло.

Он сделал небольшую паузу и продолжил:

— Практически каждый, создавший крестраж, рано или поздно начинает стремиться к абсолютной власти. И его не останавливают никакие моральные преграды. Он видит себя вершителем судеб, богом среди людей. А после перерождения… — Дугал с отвращением покачал головой. — После перерождения это стремление становится единственной, как я думал ранее, целью его существования. Он превращается в воплощенную жажду власти, лишенную всяких человеческих черт. Сомнительно, что в такой сущности вообще остается что-то от первоначальной личности, кроме имени и памяти, которые она использует как инструмент.

Мюриэль мрачно кивнула, подтверждая слова брата.

— Они не просто хотят власти. Они хотят подчинить себе все. Установить новый порядок, где они — на вершине. И ради этой цели они готовы уничтожить все на своем пути. Войны, чистки, массовые жертвы — для них это всего лишь средства для достижения цели.

— И самое страшное, — добавил Долохов, — что они часто очень убедительны. До момента перерождения они могут годами вести тонкую игру, прикидываясь реформаторами, благодетелями, спасителями нации. Вербовать последователей, создавать целые движения… Первоначально, после создания крестража, они не особо отличаются от своей прежней версии. Но проходит время, — месяцы или годы — это уже зависит от того, насколько сильной была изначальная личность, — и вот уже они проигрывают в борьбе своему новому «я». А когда их истинная сущность проявляется, бывает уже слишком поздно. Остановить такое существо, обладающее силой, знаниями и абсолютной беспринципностью, невероятно сложно.

— Да, — согласился с ним Дугал Пруэтт. — Спасибо, мистер Долохов.

— Антон или Антонин, — качнул головой тот. — Давайте уже наконец перейдем на имена.

— А давайте! — тут же согласилась Мюриэль и тут же не удержалась от вопроса: — А все же, Антонин, а кто был тот ваш предок, что создал крестраж?

— Эржебет Батори, — просто ответил он.

— Ого! Неужели все, что она творила — все это было следствием этого кошмарного ритуала? — искренне удивился Дугал и, увидев согласный кивок Долохова, огорченно покачал головой.

— А что она творила? — решилась уточнить Лисса и наткнулась на пораженные взгляды отца, тетки и Долохова. — Что?

— Мисс, — шутливо произнес Антонин, — вы на Истории магии спали, что ли? Или ее в Хогвартсе не преподают?

— Преподают, — внезапно поддержал сестру Фабиан, — но только историю гоблинских восстаний. Нам с братом пришлось сильно наверстывать упущенное перед поступлением в Сорбонну, но и то — лишь в рамках билетов, целиком не успевали. Так что, простите, но и мы с Гидеоном не в курсе о делах вашей известной родственницы.

— Что значит — историю гоблинских восстаний, племянничек? Это что за нововведения такие? — возмутилась Мюриэль, но ее тотчас же прервал брат.

— Довольно, предлагаю этот момент обсудить дома. Хотя, признаться, и я неприятно поражен. А вы, Антонин, если вас не затруднит, и если, конечно, информация не является родовой тайной, не могли бы рассказать о леди Батори подробнее? О ней и о влиянии крестражей, разумеется. Подозреваю, ваш рассказ сможет нам помочь.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Долохов. — Эта информация пусть и не афишируется, но действительно будет полезна. Тем более, что прекраснейшая Эржебет умудрилась создать не один, а целых два крестража.

Антонин поудобнее разместился на кресле и приступил к рассказу.

Антонин Долохов откинулся в кресле, его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел не на присутствующих, а глядел куда-то вглубь веков, перелистывая темные страницы семейной хроники.

— Чтобы понять, во что превратилась Эржебет, — начал он тихо, — нужно понять, с чего она начинала. Эржебет Батори повезло и не повезло одновременно. Родиться в семье Батори — это уже означало получить в дар от Фортуны золотую ложку. Но Эржебет, а именно так звучит ее имя на языке предков, получила куда больше.

Она появилась на свет седьмого августа 1560 года, и звезды в ту ночь говорили о силе, уме и страсти. Род Батори был древним и могущественным, его корни уходили к легендарному воину, что, по преданию, одолел дракона и тем заслужил свое прозвище Bátor — Отважный. Мать девочки была племянницей короля Польши Стефана Батория, отец — братом трансильванского воеводы. Магия и власть были для них не просто словами, а кровью и силой, дарованной по праву по рождения. Впрочем, колдовские способности передавались исключительно по женской линии — мужчины такой привилегии были лишены.

В те времена Статут Секретности еще не сковал магический мир по рукам и ногам, но особенно вольготно себя чувствовали волшебники Венгрии. Здесь к «одаренным» — boszorkány (ведьмам) и táltos (колдунам) — относились с суеверной опаской, но без фанатичного страха, заложенного и тщательно подогреваемого Святой инквизицией. Королевский указ еще XII века призывал не видеть в каждой беде происки нечистой силы, а потому магам в те очень непростые времена жилось достаточно неплохо.

Эржебет, надо сказать, была не просто аристократкой — она была девицей достаточно умной, и ее образование было под стать происхождению. Она в совершенстве изучила немецкий, греческий и латынь, поглощала труды по философии, истории и естественным наукам. Но больше всего ее, конечно, влекло колдовство, премудрости которого девочка постигала под надзором своей тетки Клары.

Если остальной мир видел в Кларе всего лишь эксцентричную мадам, то для юной Эржебет она была жрицей, гуру и проводником в мир истинной силы. Клара была могущественной ведьмой, и ее магия была отнюдь не светлой. Она учила племянницу не только распознавать травы и составлять зелья, но и читать знаки в символах. А еще она говорила о крови как о носителе силы и о красоте, которая якобы дарует власть не меньшую, чем золото или магия.

Именно Клара заронила в плодородную почву ума Эржебет семя навязчивой идеи, что определило всю ее дальнейшую судьбу.

— Красота — это не дар, дитя мое, — говорила она, проводя холодной рукой по щеке девочки. — Это ресурс. Хрупкий и мимолетный. Он утекает, как песок сквозь пальцы. Глупые женщины принимают его как данность и плачут, когда он иссякает. Мудрая — должна найти способ остановить течение времени. Сохранить его. Навечно.

Эржебет смотрела на себя в зеркало, на собственные идеальные черты лица, фарфоровую кожу и тяжелые, струящиеся волосы, наполненные силой, и мысленно соглашалась с теткой.

— Никогда не позволяй себе быть обыкновенной, — продолжала Клара, вплетая девочке в волосы красную ленту. — Мужчины склонны забывать умных, но никогда не забывают прекрасных. Красота — это твое оружие, дитя, его нужно точить, беречь и защищать.

Кстати говоря, отец Эржебет, Дьердь, был подвержен чудовищным, неконтролируемым приступам ярости. В эти моменты он не был аристократом — он был чистой, необузданной стихией гнева. И эта же ярость текла и в крови его дочери. Однажды на глазах у девочки за какую-то провинность казнили крестьянина, заживо зашив в брюхо мертвой лошади и оставив на солнцепеке. Юная Батори не плакала, нет. она смотрела, завороженная, на этот акт абсолютной, безраздельной власти жизни над смертью, силы над слабостью.