Пока целитель перечислял риски, Молли смотрела в пол и считала вдохи.

— Ваш случай и так очень необычный, миссис Уизли, — внезапно прервался колдомедик, вероятно, что-то понимая по ее взгляду. Голос у него был вежливый, ровный, даже с оттенком восхищения. — Семь детей — и все с активной магической матрицей. Это большая редкость. Потрясающая даже. Вы ведь знаете, у большинства чистокровных семей к третьему ребенку уже начинаются осложнения. А тут… семеро.

Он посмотрел на нее поверх очков, будто ждал, что она гордо кивнет. Скажет: «Да, мол, знаю. У нас сильная кровь». Но Молли ничего не ответила, и поэтому целитель продолжил сам:

— Вы, если позволите, для медицины — исключение. А если выразиться чуть более ясно и по-человечески — героиня.

«Не геройства мне надо, — подумала миссис Уизли. — Мне надо было еще одного сына. Последнего».

После выписки Молли шла к камину как во сне. Пальцы крепко сжимали медкарту, а в голове все крутилось одно и то же: конец, другого пути нет.

Проклятье осталось. Единственный рабочий‑хотя‑бы‑в‑теории путь был закрыт. Годы поисков дали лишь единственную схему разрыва проклятья — и она опиралась на седьмого сына. Теперь все знания, записи и схемы ритуалов на старом пергаменте стали бесполезными символами. Все, что она успела собрать, можно было просто сжечь в камине.

Вечером, укладывая дочь, Молли сидела рядом и наблюдала, как маленькая ладошка крепко держится за одеяло. Девочка не умела читать мысли, но будто чувствовала тревогу матери: морщила носик, тянулась ближе. Женщина погладила мягкие волосики и шепнула:

— Все хорошо, милая. Мы справимся.

Слова прозвучали уверенно, однако в груди было ощущение пустого колодца: дна не видно, воды нет, а из темноты поднимается только усталое эхо.

Она вышла из комнаты, закрыла дверь детской и оперлась спиной о стену. Проклятье «предателей крови» продолжало незримо тянуть силу, и остановить этот отток было нечем. Она уже чувствовала, как палочка тяжелеет в руке, как любое магическое действие требуют все больше усилий, а каждый простейший Люмос заканчивается болью в висках.

Магия, кровь, обряды — все это оказалось сильнее ее воли. А воли у нее было много. Молли Уизли не просила власти и не жаждала славы, она просто хотела освободиться — от проклятья, от клейма, от теней прошлого, от чужих пересудов. Но теперь знала: больше судорожно искать решение она не будет. Если за все это время она нашла только один путь — и тот оказался для нее закрыт — значит, другой не появится. И не потому что нет книги, которая все объяснит. А потому что это и было ее испытанием. И она его не прошла.

Из гостиной послышался смех близнецов, серьезный голосок Перси и спокойное бормотание Артура. Жизнь продолжалась. Миссис Уизли сжала кулаки и выдохнула.

— Ладно, — сказала она пустому коридору. —  Значит, будем жить так.

Никаких обрядов, никаких великих планов. Только дом, дети и то крошечное пламя магии, что еще оставалось. Этого должно хватить. Хотя бы до тех пор, пока ее малышка не отправится в Хогвартс.

В большой семье чувства редко распределяются строго поровну. Молли никогда не питала иллюзий насчет родительской беспристрастности: ни тогда, когда сама еще была мисс Пруэтт, ни теперь, в бытность миссис Уизли. Ее отец, при всей строгости, мягче говорил с ней, чем с братьями. Он учил ее хитрым заклинаниям и позволял смотреть, как работает, закрывшись ото всех — кроме нее — в своем кабинете. То, что не дозволялось ни Гидеону, ни Фабиану для их сестры было в порядке вещей. Мама же, наоборот, души не чаяла в Гидеоне, всегда отличая его от брата-близнеца.

Молли много лет пыталась жить иначе и обманывала себя, повторяя, что любит всех своих детей одинаково. Она и вправду старалась: каждому — по сказке на ночь, по новой мантии, по пирогу с инициалами на корочке. Она стремилась относиться ко всем детям равнозначно: одинаково кормить, обнимать, ругать, радоваться успехам. Это получалось, но не до конца. Не потому что кто-то из них был хуже или лучше, а просто потому, что сердце все решало самостоятельно, вне зависимости от решения ее воли или разума.

Сначала особое место занимали Билл и Чарли. Они застали мать в те времена, когда она могла уделять им все силы и все внимание: с ними она училась родительству, в них вкладывала первые мечты. Их успехи и неудачи были ее собственными. Она боялась сделать хоть одну ошибку, а потому включилась в процесс воспитания с невероятным энтузиазмом. Кроме того, на тот момент женщина еще не осознавала, что проклята, а потому ничто не омрачало радость материнства. Младшие же… Рон, близнецы, Перси — у каждого из них было свое особенное место, и — видит Мерлин! — Молли любила каждого из них, но несколько иначе.

А потом появилась она.

Девочка.

Не долгожданный седьмой сын, а дочь. Словно насмешка над ее усилиями, над годами подготовки. Казалось бы, она должна была чувствовать разочарование, злость, растерянность. И в первые часы — чувствовала. Что‑то схлопнулось внутри, когда колдомедик произнес: девочка. Но прошло немного времени. День. Другой. И вдруг Молли Уизли поняла, что не может оторвать от дочери взгляд. В этой малышке было все: неисполненные мечты и обманутые ожидания, но была и абсолютная, чистая, невозможная любовь.

Она назвала ее Джиневрой. В память о былой себе — Молиссии Вирджинии. В память о собственном имени, которое когда‑то носила, пока не стала просто «Молли».

«Джинни», — ласково сказала женщина, и девочка, будто услышав и одобрив, заулыбалась. В этом имени сплелись старое и новое, память о том, кем когда-то была Молли, и надежда на то, кем сможет стать ее дочь.

Сыновья росли, и миссис Уизли продолжала заботиться о каждом, как умела, но внутренне теперь всегда тянулась именно к Джиневре. Она ловила себя на том, что просыпается ночью не от детского плача, а чтобы убедиться: маленькая Джинни дышит ровно. Что перед любой покупкой первым делом думает, не понадобится ли Джинни что‑то особенное.

Женщина боялась этого различия, боялась, что дети заметят. Но ничего не могла с собой поделать. Любовь к дочери не вытеснила привязанности к сыновьям — просто была иного рода. Яркая, острая, почти болезненная, она ощущалась на каком-то другом, глубинном уровне.

Джинни стала ее личным доказательством: даже на обломках разрушенных планов может вырасти нечто прекрасное. С каждым днем, с каждым детским лепетом, взглядом, ухмылкой, Молли понимала: пусть ритуал не сработал, пусть родовое проклятье осталось, пусть магия ослабевала — у нее теперь была Джиневра. Ее маленькая королева Гвиневера, ради которой она все равно выстроит заново свой мир. И эта ее безумная любовь казалась достаточным основанием, чтобы продолжать идти вперед, шаг за шагом, пока хватит сил.

Нора тонула в потоках дождя: на крыльцо было не выйти из-за косых струй, с которыми не справлялись даже чары сухости, а в небольшом огородике, буквально плавая на поверхности огромных луж, мокли тыквы. Миссис Уизли качала головой: это был первый год, когда удалось вырастить что-то помимо проклятущего редиса, но если ливень не прекратится в ближайшее время, то и с этим урожаем можно будет распрощаться. Октябрь 1981 года выдался отвратительно мокрым и промозглым.

Молли успела уложить младших детей и собиралась поставить на плиту чайник, когда в камине вспыхнуло изумрудное пламя. Вид вывалившегося оттуда Аластора Грюма, пришедшего без предварительной договоренности, не сулил ничего хорошего.

Молли Уизли знала. До того, как он успел открыть рот. Знала с того момента, как только увидела его — сгорбленного, в темном плаще, с шаркающим шагом и с таким выражением лица, от которого хотелось отвернуться. Он постоял, цепко оглядывая каждый угол, будто ища невидимую опасность, и только потом тихо выдохнул:

— Слушай, Молли… мне жаль. Гидеон и Фабиан погибли.

Грюм не сделал ни паузы, ни предисловий. Только снял с головы мокрую насквозь шляпу, с которой на дощатый кухонный пол падали крупные капли, и опустил взгляд.