А значит, прежде чем убить Эржебет, нужно было уничтожить ее крестражи.

Турзо не мог открыто заявить королю о крестражах. Дела магов должны были оставаться тайной для немагического мира. Ему пришлось вести тонкую политическую игру. И тут ему на руку сыграло одно обстоятельство: в ходе расследования всплыли факты жестокого обращения с крепостными и со стороны других аристократов. Масштабы, конечно, не шли ни в какое сравнение с бойней в Чахтице, но сам факт был неприятен. Открытый процесс с казнью мог подтолкнуть недовольных к разоблачениям других знатных семей. Чтобы избежать скандала, порочащего все дворянство, король был вынужден уступить. Эржебет Батори приговорили к пожизненному заточению в ее же замке.

Ее замуровали в одной из комнат, оставив лишь небольшое окошко для передачи пищи. Первое время ее навещали редкие родственники, а особо алчные даже растаскивали сокровища из опустевших покоев, но истинная цель заточения была иной: пока графиня томилась в своей камере, закованная в антимагические наручники, нейтрализующие ее способности, и писала мемуары, в замке велась другая, невидимая миру, но очень значимая работа — поиск крестражей.

Конечно же, об этом нельзя было сказать королю. Для Матиаса II все это были бы сказки, ересь, чушь. Да и сам Турзо не хотел раскрывать свою природу мага. Он обратился за помощью к сообществу венгерских чародеев, и те поддержали его. Вместе они провели древний и сложный обряд поиска крестражей — ритуал, разработанный много веков назад. Когда дым от священных трав рассеялся, маги с ужасом увидели результат: не одна, а две точки пульсировали карте. У Батори было целых два крестража и это, безусловно, объясняло глубину и скорость ее падения.

Однако ритуал указывал лишь на область — огромный замок Чахтице. Точное местоположение предстояло найти вручную. Это была ювелирная, кропотливая работа. Маги по очереди проверяли заклинанием на выявление скрытой души тысячи предметов: каждую вазу, каждое зеркало, каждую книгу в библиотеке. Поиски растянулись на годы.

И вот, 21 августа 1614 года, произошло знаковое событие — был найден второй крестраж Эржебет. Первый маги обнаружили годом ранее, но уничтожить сразу не решились. Итак, в тот самый момент, когда серебряное зеркальце, содержащее в себе частицу души леди Батори было уничтожена, женщина, которая уже разменяла пятый десяток, внезапно пожаловалась охране на необычный, пронизывающий холод в руках. Она пока не понимала, что это значит, но чувствовала: что-то сильно не так. Спустя несколько часов был уничтожен и второй крестраж — золотая игла, тщательно запрятанная в полую ножку кровати.

На следующее утро стража обнаружила графиню Эржебет Батори мертвой. На ее лице застыла гримаса невыразимого ужаса и пустоты, словно из нее выдернули саму суть. Она умерла не от старости и не от голода. Она умерла в тот момент, когда ее расщепленная душа, лишенная своих якорей, обратилась в ничто.

Антонин Долохов замолчал, его рассказ был окончен. В хижине наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь треском огня в камине.

— Такова была история моей далекой родственницы, — наконец произнес он. — Она могла бы стать великой женщиной. Но один неверный шаг, одно согласие на темный ритуал — и все ее величие обратилось в прах. Крестраж — это не путь к бессмертию, это путь к потере себя. И самое страшное, что человек, идущий по нему, до самого конца уверен, что он прав. Совершила бы прекраснейшая Эржебет подобное, не будь у нее крестражей? Возможно. Но ее жестокость проявилась бы в привычных для того времени формах, а не обрела бы столь безумных масштабов. Что было бы, казни ее без уничтожения крестражей? О, вряд ли что-то хорошее. Тогда история Венгрии, да и всего магического мира, могла бы получить куда более жуткое продолжение. Как бы то ни было, все случилось так, как случилось. Кровавая графиня упокоилась отнюдь не с миром, но навсегда, а Чахтицкий замок остался стоять, и в стенах его, говорят, и поныне слышны стоны и крики. Легенды утверждают, что духи тех, кто был принесен в жертву во имя безумной мечты, так и не обрели покоя.

Первым нарушил воцарившееся молчание Гидеон.

— Слушайте, а можно вообще как-то определить, кто именно этот крестраж создал? — он угрюмо взглянул на тетрадь, все еще лежавшую по центру стола. — Ну, чтобы знать наверняка, с кем имеем дело.

— Вопрос резонный, — отозвалась Мюриэль. — Если понять, чья это душа, можно хотя бы оценить масштаб бедствия.

Дугал медленно кивнул.

— Можно. Частично. Я, пока вы проверяли дом и наводили здесь порядок, успел немного поговорить с Мэри, — мистер Пруэтт задумчиво потер переносицу, как будто вспомнил что-то неприятное. — Она утверждает, что помнит, как общалась с кем-то. Через тетрадь.

Фабиан приподнял бровь.

— Общалась? То есть, как — прямо разговаривала с ней?

— Нет, разумеется. Как ты себе это представляешь, сын?! Это же просто тетрадь! Мэри делала в ней записи, и ей отвечали.

Долохов нахмурился, его брови поползли вверх.

— Общалась? С крестражем? — переспросил он с нескрываемым изумлением. — Это… необычно. Крайне. Я, конечно, не специалист, но в истории, насколько мне известно, не зафиксировано случаев, чтобы крестраж проявлял подобную активность. Хотя, если честно, я впервые слышу и о том, чтобы кто-то сделал крестраж из обычной тетради. Как правило, выбирают нечто неподвижное, пассивное и уж явно неспособное коммуницировать напрямую: зеркальце и заколка у Эржебет, игла у Кощея, кольцо у Гарпия. В общем, что угодно, лишь бы хранило частицу души, но не… проявляло волю. Возможно, это какая-то особая, изощренная форма крестража. Уникальный случай!

Мюриэль хмыкнула.

— Сомневаюсь, что слово «уникальный» делает ситуацию хоть на каплю менее пугающей.

— Безусловно, — вынужденно согласился Антонин замолчал, обдумывая внезапно пришедшую ему в голову мысль. — Может быть, это что-то вроде… паразита, частично ожившего фрагмента души. Может, эта частица души стремится не просто сохраниться, а обрести собственное воплощение? Независимое от оригинала?

Обсуждение этой возможности повисло в воздухе, но, не имея достаточных знаний, никто не мог прийти к определенному выводу.

— Но зачем он вселился в Мэри? — задумчиво спросила Лисса. — Что он хотел? Я уверена, что когда Мэри на меня напала, это была вовсе не она!

— Хороший вопрос, — кивнул Долохов. — Возможно, он искал носителя. Или просто способ добраться туда, куда сам не мог.

Он посмотрел на всех по очереди, задержав взгляд на Дугале Пруэтте.

— Хогвартс, не так ли? Все, что делала та магглорожденная девчонка — пыталась любыми способами попасть в замок.

Дугал коротко кивнул.

— Ну вот, — мрачно подытожил Антонин. — Крестраж, обладающий зачаточной волей, стремящийся попасть в школу, полную юных, впечатлительных детишек… — он тихо усмехнулся, но без тени веселья. — Да, звучит, как отличный сценарий для катастрофы.

Мюриэль нахмурилась.

— Значит, эта штука пыталась обрести себе тело?

— Или распространиться, — предположил Фабиан. — Заразить других.

— Не думаю, — покачал головой Антонин. — Это работает не так, хотя, конечно, сложно сказать точно. Я никогда не встречал подобных артефактов. Но если предположить, что владелец крестража пока жив, то есть если воскрешать его не требуется, а крестраж обрел собственную волю и возжелал жизни уже для себя лично, то… Для этого понадобиться просто прорва энергии! Во много раз больше, чем для обычного воскрешения создателя крестража… Несколько десятков детей-магов вполне бы подошли…

— Ладно, философию оставим на потом, — решительно сказала Мюриэль. — Пора бы уж выяснить, чей это крестраж.

— Действительно, — согласился Долохов. — Думаю, мы можем попробовать спросить саму тетрадь.

Лисса недоверчиво посмотрела на него:

— Спросить… крестраж? Вы серьезно?

— Почему бы нет? — пожал плечами Долохов. — Если это существо обладает зачатками сознания, оно, скорее всего, попытается говорить. И, если мы будем осторожны, оно, возможно, даже скажет правду.