Но этот надлом был: не стало самой Эржебет.

Впрочем, теперь в привычный уклад жизни леди Батори стала вплетаться новая, странная привычка — советоваться. Она начала все чаще упоминать в разговорах с доверенными слугами некую ворожею Торко — мудрую и могущественную колдунью, якобы живущую где-то в окрестностях.

— Торко говорит, что в полнолуние сила крови удваивается, — задумчиво произносила графиня, глядя в окно.

— Ворожея советует использовать для следующего зелья девушку со светлыми волосами. В них больше лунной энергии.

Никто из слуг никогда не видел эту Торко, но авторитет ее рос не по дням, а по часам. Эржебет говорила о ней с таким благоговением, что вскоре все в замке безоговорочно поверили в ее существование. Они и представить не могли, что «Торко» — это не старуха-отшельница, а новый, темный голос в сознании их госпожи, порождение расщепленной души. Для самой же леди Батори ворожея была абсолютно реальной. Она не просто слышала чужой шепот — она видела Торко. В тусклой поверхности зеркал, в отражении вина в бокале ей иногда мерещилось не ее собственное лицо, а другое. Эржебет видела в Торко не часть себя, а могущественного наставника, чью мудрость нельзя было игнорировать.

А советы Торко становились все радикальнее. Если поначалу она лишь одобряла кровавые эксперименты, то теперь начала настаивать на большем.

— Зачем довольствоваться каплями, когда можно испить всю чашу до дна? — нашептывал голос. — Страх и боль перед смертью — это катализатор. Они высвобождают всю жизненную силу, всю эссенцию молодости. Ты должна почувствовать ее высвобождение.

Эржебет поначалу сопротивлялась. Какая-то часть ее, еще не окончательно задавленная и умершая, нечто, что все еще сохранилось от личности прежней леди Батори, столь чудовищные идеи воспринимала в штыки. Но голос Торко звучал так убедительно, так логично. А ее собственная ярость, подпитываемая крестражем, становилась все менее управляемой.

Именно в этот момент внутренней борьбы в жизни графини появилась Анна Дарвулиа. Эта женщина, чье прошлое было окутано мраком, была нанята в услужение и быстро стала незаменимой. Жители окрестных деревень, видевшие ее мельком, описывали Анну как «дикого зверя в женском облике». Она была жестока, хитра и обладала каким-то животным чутьем на слабости других.

Дарвулиа с восторгом восприняла «советы» Торко, о которых ей рассказывала графиня. Более того, она стала их творческим исполнителем и усугубителем. Если Торко нашептывала о магии страха, то Дарвулиа придумывала, как этот страх вызвать. Она обучила Эржебет изощренным, немагическим пыткам, которые доставляли не только боль, но и унижение. Она показала, как ломать волю, как наслаждаться беспомощностью жертвы.

Под влиянием этого двойного давления — внутреннего голоса и внешнего подстрекателя — Эржебет начала меняться ускоренными темпами. Кто-то, после создания крестража, способен отыгрывать свою прежнюю роль годами, не особо зверствуя и не поддаваясь на уговоры своей новой личности. Леди Батори оказалась не столь стойкой — эксперименты перестали быть просто средством для омоложения уже через восемнадцать месяцев. Пытки, которые раньше были «дисциплиной», теперь доставляли ей странное, щекочущее нервы удовольствие. Она чувствовала прилив сил, когда видела страх в глазах жертвы, когда ее руки были испачканы кровью. Ей казалось, что это и есть та самая «эссенция», которую она искала.

Первые смерти были списаны на болезни и несчастные случаи. Когда в замке умерла молодая служанка, Эржебет с хорошо разыгранной горечью заявила прибывшему священнику, что девушка скончалась от холеры. Чтобы не сеять панику, тело хоронили в закрытом гробу. Священник, хоть и смущенный, не стал перечить знатной даме.

Через несколько дней к церкви принесли новый гроб — на этот раз необычайно большой. Поползли слухи, что внутри не одно, а целых три тела. Помощник пастора, осмелившийся задать графине вопрос, получил изощренное объяснение: мол, двое умерли не сразу, и их решили похоронить вместе, чтобы избежать лишних пересудов.

Но остановить пересуды было уже невозможно. Служанки продолжали пропадать. Очевидцы, чьи голоса тонули в страхе перед могущественным родом Батори, шептались о кровавых пятнах на стенах, о душераздирающих криках, доносящихся из покоев графини. Одной швее, провинившейся в чем-то, Эржебет собственноручно проткнула губы и язык иглами. Другой, за неловкость, сломала руку ударом металлической трости, а затем избила почти до смерти. Служанку, пытавшуюся сбежать, она приказала раздеть, выставить на мороз и обливать ледяной водой до тех пор, пока несчастная не замерзла насмерть.

Что же касалось стремления к власти, то здесь судьба Эржебет была уникальна. Крестраж действительно рождает манию величия и жажду контроля, но леди Батори уже обладала почти абсолютной властью в своих владениях. Ее маниакальная идея была не в захвате трона, а в личном бессмертии и вечной красоте. Власть была для нее не целью, а инструментом, который у нее уже был. Она использовала ее для того, чтобы безнаказанно реализовывать свою одержимость, замять скандал, подкупом или угрозами заставить молчать священников, как это произошло с пастором Мадьяри, обвинившим ее в многочисленных убийствах девиц прямо во время проповеди. Муж леди Батори, Ференц, использовал все свое влияние, чтобы защитить фамильную честь, даже не подозревая, какого джинна он выпустил из бутылки.

Эржебет не стремилась подчинить себе королевство (во всяком случае — пока). Она стремилась подчинить себе саму природу, время и смерть. И ее замок, Чахтице, стал лабораторией, где она ставила самые чудовищные опыты, все больше подпадая под власть «ворожеи Торко».

Потянулись мрачные годы. Годы, когда тени в Чахтицком замке стали гуще, а крики — привычнее птичьего пения. Леди Батори продолжала свои изыскания: магия крови, магия страха, алхимия боли. Она верила, что именно на пересечении этих потоков сокрыт секрет вечной юности.

Лаборатория графини работала без остановки. Эржебет, движимая советами «ворожеи Торко» и подогреваемая жестокостью Анны Дарвулиа, искала все более изощренные способы «выделить эссенцию молодости». Она верила, что ужас и боль перед смертью высвобождают некий чистый концентрат жизни, который можно уловить и обратить себе на пользу. Зеркальце-крестраж, которое леди Батори теперь всегда носила с собой, словно питалось этой жестокостью — в его глубине те самые огоньки вспыхивали все ярче и чаще.

Между тем, аппетиты Торко росли. Голос ее становился настойчивее, требовательнее.

— Этого недостаточно, — шипел он из зеркал, когда Эржебет, уставшая после очередной пытки, смотрела на свои окровавленные руки. — Ты скрываешься, как крыса в норе, а должна парить орлом! Эта жалкая власть над несколькими деревнями — насмешка. Представь, что ты могла бы делать, будь у тебя власть над целым краем! Мы могли бы проводить опыты в сотни раз масштабнее.

Эржебет знала: наставница права. Да, у нее был замок, земли, сотни подданных. Но она все равно ощущала стены. Оковы. Слухи ползли по округе, пасторы и монахи смотрели слишком пристально, и мужу приходилось все чаще использовать свое влияние, чтобы гасить скандалы.

В 1593 году началась война с османами — та, что позже получит название Долгой, Тринадцатилетней. Ференц Надашди, и без того вечно отсутствующий дома, вновь отправился воевать. Его неспроста называли «Черным рыцарем Венгрии» — он жил войной и в полной мере соответствовал своему прозвищу. Для Эржебет это означало одно: свобода. Она оставалась хозяйкой всех его владений, полноправной госпожой.

«Ворожея Торко» — голос, отражение, наставница, воображаемая колдунья — становилась все требовательнее. Ей было мало крови простых служанок, мало власти графини в пределах ее земель.

— Ты тратишь силы впустую, — нашептывала она Эржебет. — Зачем прятаться? Разве не видишь — твоя власть конечна? Пока ты ограничена Чахтицами, тобой все еще могут управлять. Церковь, король, чужие взгляды… Разве этого мало, чтобы понять: нужна новая ступень?