— Ты поэтому сказал, что пожалел, что поднялся на борт «Морганы»? — спросила Лисса.

Тристан долго молчал, перед тем как ответить. Наконец, он произнес:

— Я приплыл сюда, потому что в Британии мне было нечего терять. Отец меня не понимал, брат считал то ли бездельником, то ли мечтателем, невеста нашла кого-то побогаче и поблагороднее, не побоявшись разорвать помолвку. Я думал, что здесь найду себя. Найду то, что сделает мою жизнь осмысленной. Найду магию. И знаешь… я нашел. Я научился тому, что в Хогвартсе не преподают. Я увидел магию, о которой в нашем мире даже не подозревают. Я стал сильнее, чем когда-либо мог бы стать там. Но иногда мне кажется, что здесь я потерял себя. Того Тристана Селвина, который мечтал о великих открытиях, о славе, о том, чтобы доказать всем, чего он стоит. Поэтому я и хочу вернуться в Большой мир. Вернее, даже не так: я хочу, чтобы весь Авалон снова переместился на правильную временную петлю.

— Тристан, помнишь, в лабораториях, когда я активировала тот ритуал, чтобы вытащить нас из ловушки, я использовала не только свою силу, но и твою. Ты сказал тогда, что будешь помогать. Это предложение все еще в силе?

Селвин удивленно приподнял бровь, но кивнул.

— Конечно.

— Тогда помоги мне кое с чем, — Лисса подалась вперед. — Не нужно меня развлекать, отвлекать или создавать комфорт. У меня есть некоторые идеи, но для того, чтобы их проверить, нужно вернуться в лаборатории снова. Я осталась без палочки, и это тоже проблема, поэтому я хотела попросить тебя отправиться вместе со мной.

— Я помогу, — спокойно согласился Селвин.

— Хорошо, тогда в ближайшие дни выдвинемся. А сейчас… сейчас мне нужно отдохнуть. Чтобы завтра быть в форме.

— Элрик будет в восторге, — усмехнулся Тристан, поднимаясь с подоконника, на который успел присесть во время диалога. — Он-то надеялся, что ты будешь лежать как минимум неделю.

— Элрик не знает Пруэттов, — отрезала Лисса. — Мы выздоравливаем быстрее, чем планируют целители. Просто из вредности.

Селвин рассмеялся.

— Ничуть не сомневаюсь! Отдыхай. Завтра попробуем найти что-нибудь в качестве замены твоей палочки.

Следующие пару дней Лисса испытывала мучительное нетерпение и ужасающую жажду действий. Безусловно, она неукоснительно выполняла все, что предписывал Элрик, — пила горькие зелья, натиралась целебными мазями и много спала, позволяя организму восстановиться, — но все это казалось ей недостаточным. Тем не менее, к исходу второго дня Пруэтт уже могла вполне бодро ходить по комнате, не испытывая при этом головокружения, а к вечеру третьего — спустилась в трапезную, чем вызвала бурную реакцию местных обитателей. Ингрид, встретившая ее в дверях с подносом, полным свежеиспеченного хлеба, едва не выронила свою ношу от радости.

— Лисса! — воскликнула близняшка. — Тебе нельзя вставать! Элрик сказал…

— Элрик может говорить все, что угодно, — мягко, но твердо перебила Пруэтт, принимая из рук девушки поднос и ставя его на ближайший стол. — Я чувствую себя хорошо. Правда. Как Хильда?

— Уже лучше, — Ингрид натянуто улыбнулась. — Она спит сейчас. С ней все неплохо: кости срастаются правильно, а это самое главное. Лисса… я так виновата. Это я уговорила тебя пойти, я думала, что будет весело, что мы покажем тебе…

— Хватит, — Лисса остановила ее жестом. — Никто не виноват. Кроме того человека, который натравил на нас этих тварей. И с ним, я надеюсь, скоро разберутся.

Ингрид, шмыгнув носом, неопределенно покачала головой. Пруэтт погладила ее по плечу и прошла к столу, чувствуя на себе взгляды немногочисленных магов, оставшихся в крепости после ухода отряда Морганы. В основном, конечно, это были те, кто занимался хозяйством и библиотекой. Для защиты Брана оставила пятерых хмурых, молчаливых мужчин, которые патрулировали стены и ворота, но внутрь заходили редко.

Лисса села за стол, налила травяной напиток и отщипнула кусочек хлеба. Есть не хотелось, но она заставила себя — нужно было как-то восполнять силы. В голове пульсировала одна-единственная мысль, не давая покоя ни днем, ни ночью: как она могла забыть? Семью, друзей, родных и близких, свою цель, свои изначальные стремления… Казалось, вся ее прежняя жизнь была скрыта за какой-то невнятной белесой пеленой, и все, что находилось за ней, вдруг стало абсолютно неважным и незначимым.

Она любила Антонина, мать, отца, братьев, племянников, тетушку. Любила свой дом и свою работу. Даже невыносимых клиентов — любила! Она, черт возьми, хотела вернуться! Планировала вернуться.

И внезапно забыла об этом.

Не навсегда, нет. Но сам факт, что ее сознание позволило этим воспоминаниям померкнуть, стереться, отодвинуться на задний план, пока она наслаждалась древними фолиантами и спокойными вечерами в Каэр Идрис, был чудовищным.

Пруэтт вдруг вспомнила предостережения Стэнли Линча, сказанные в ту ночь в Гластонбери, перед отплытием. Он говорил о том, что Авалон может быть опасен. Что он может менять людей. Что несчастные, затерявшиеся среди вечного блаженства, могут постепенно забыть, кем они являются и чего хотят на самом деле.

«Пиши, — говорил Линч, протягивая ей сквозную тетрадь. — Даже если кажется, что это бессмысленно. Пиши для себя. Чтобы помнить, кто ты».

А она не писала. Забыла о тетради. Забыла о Стэнли, который ждал от нее вестей, который многим рисковал, но все же пытался найти способ вытащить ее отсюда. Забыла о семье, которая, судя по сообщениям Линча, сходила с ума от беспокойства. Забыла об Антонине, который… что с ним сейчас? Знает ли, что она жива? Или считает ее потерянной навсегда?

Почему она не писала? Даже не делала никаких заметок! Сквозная тетрадь осталась в комнате, в сумке с артефактами, нетронутая с того самого дня, как они с Тристаном вернулись из лабораторий. Лисса даже не заглядывала в нее! Почему?

«Потому что тебе здесь было хорошо, — шепнул внутренний голос. — Тебе было спокойно. Уютно. Здесь не нужно было бороться, не нужно было ничего доказывать, не нужно было спасать мир и возвращать долги».

Авалон затягивал. Тристан говорил ей об этом в первые дни. Он говорил, что здесь легко потерять счет времени, что ощущение безопасности и покоя обманчиво. Она слушала, кивала, но не слышала. Думала, что с ней такого не случится. Она — Лисса Пруэтт, мастер ритуалистики. Она достаточно сильна, чтобы сохранить ясность ума.

Ошиблась.

Но что именно повлияло? Сама природа Авалона? Или…

Лисса перевела взгляд на стены комнаты. Камень был старым, почти живым, с едва заметными прожилками какой-то светлой породы, похожими на вены. Каэр Идрис. Сердце старого Авалона. Место, где Мерлин учился магии. Где собирались величайшие умы эпох, чтобы постичь непостижимое. Место, пропитанное магией такой древней, такой мощной, что и не вообразить.

Вспомнились слова Селвина, сказанные им когда-то: «Я сам, когда впервые попал сюда, не вылезал из библиотеки полгода. Потом очнулся и понял, что в Эмертауне, где я жил, наверное, забыли, как я выгляжу».

Пруэтт резко встала из-за стола, не обращая внимания на удивленные взгляды. Она почти бегом направилась к себе в комнату, на ходу перебирая в уме все, что знала об Авалоне, о Каэр Идрис, о тех странных ощущениях, которые преследовали ее последние месяцы.

Это место. Все дело в этом месте.

Все странности начались после того, как она здесь очутилась. Не на Авалоне в принципе, а конкретно в Каэр Идрис. До этого момента она прекрасно все осознавала и действовала согласно плану!

Она вспомнила, как впервые переступила порог крепости. Тот благоговейный трепет, который охватил ее при виде древних мегалитов и серебристых лоз. Как постепенно, день за днем, исчезало ощущение времени. Как перестали иметь значение дни недели, часы, минуты. Как размылась граница между «сегодня» и «завтра», между «важно» и «неважно».

Каэр Идрис забирал ее. Медленно, незаметно, но верно.

Вспомнилось, как в первые дни она проверяла еду и напитки на предмет неучтенных добавок, а себя — на возможные ментальные воздействия. Как настороженно относилась к окружающим, особенно к Моргане, чья репутация в Большом мире была далеко не однозначной. Но все было чисто! Проверки ничего не показали: никаких левых зелий, никаких чар, никакого принуждения! Элрик варил самые обычные укрепляющие отвары. Ингрид и Хильда подавали самую обычную еду. Моргана предлагала самую обычную воду и травяной настой.