— Угу, — пробормотал я, садясь в свое кресло, а отец Ви сел на диван. — Я вижу.

— Мне не нравишься ни ты, ни то, какой наглой и сумасбродной стала моя дочь, встречаясь с тобой.

— Вы пришли ко мне в салон, чтобы что? — холодно спросил я. — Чтобы в чем-то меня обвинить?

— Твое появление сломало весь наш уклад и рассорило мать и дочь, — он продолжал сканировать помещение, записывая все найденное в папку «парень моей дочери, который мне не нравится» в своей голове. — И эта чертова татуировка. Влада ушла из дома, живет, видимо, тут, — он цокнул, — с тобой. Ты же понимаешь, это ни в какие ворота.

— Давайте по порядку, — я старался держаться ровно, но руки тряслись, и я спрятал их в карманы. — Я не уверен, что это я каким-то образом испортил ваши отношения в семье. Много лет ваша дочь была… простите, нянькой… для брата и сестры, много работала по дому. И это здорово, она вам помогала, но всему есть предел. Этот год был одним из важнейших для нее. Ви поняла, что у нее совсем нет времени на подготовку к экзаменам, вы ей просто не давали вздохнуть спокойно. Это все было вопросом времени.

Ее отец мерил меня взглядом.

— Вы еще дети, а строите из себя предпринимателей и сожительствуете! Я все понимаю: гормоны шалят, хочется свободы и самостоятельности, но пора остановиться.

— Остановиться? Это мой тату-салон, уж простите, и не вам решать, когда мне пора остановиться. Что касается Ви…

— Да хватит ее так называть! У нее есть нормальное имя.

Вздох сорвался с мох губ. Что бы я ему не сказал, прозвучит грубо, но зато честно. А тратить время на поиск нужных слов, учитывая рукоприкладство и то, что ей наговорила мама, я точно не буду.

— Может, вы начнете с того, что спросите у вашей дочери, как она хочет, чтобы ее называли? Что вообще она хочет? И, может, попробуете прислушаться к ней?

— Ты, — прорычал он, угрожающе вставая. — У тебя молоко на губах еще не обсохло, а ты рассуждаешь о том, о чем понятия не имеешь! Ты и твоя семья никогда ни в чем не нуждались, вы не знаете цену деньгам, — я тоже встал, — а мы всегда держались друг за друга, чтобы выживать.

Очень удобные слова, как будто деньги в этом мире весят больше, чем обычная человечность и безусловная родительская любовь.

— Ви, — я нарочно не следую его рекомендациям, — просила дать ей возможность найти работу, она всегда готова помочь, но не в ущерб своей жизни, которая у нее только-только начинается.

— Не тебе, щенок, осуждать меня! — его глаза опасно блеснули, а указательный палец уперся мне в грудь. — Я хочу, чтобы она вернулась домой и никогда больше тебя не видела, ясно?

— Мне все ясно, но это не изменит вашу ситуацию, я вас уверяю. Причина не во мне.

Тот молчал, а тишина стала настолько напряженной, что я боялся пошевелиться, чтобы не случился взрыв.

— Ты все равно ее бросишь, сделай это сейчас. Зачем она тебе? У тебя все есть.

— Я ее люблю, — я смотрел отцу Ви прямо в глаза, искренне желая, чтобы это мое признание что-то изменило.

Первое признание в любви, которое я сказал не ей. А ее отцу. И для него оно ничего не значило.

— Если она залетит, твоя семейка будет разбираться с этим. Мне хватает забот, — а потом сделал паузу. — Знаю я эту вашу любовь.

Он выразительно посмотрел на меня горящими огнем карими глазами. Мне стало противно от его слов, не потому что он так думал обо мне или о Ви, что мы такое себе позволим сейчас, а потому что он не допускал мысли о настоящих чувствах. Отец Ви быстро прошагал до двери, обернувшись лишь в конце:

— Я не дам ей ни рубля, пока она живет с тобой. Думаю, вы быстро наиграетесь во взрослых.

И он ушел, а в голове долго еще звенел удар двери. В какой момент забота о своем ребенке перерастает вот в эту всепоглощающую уверенность, что родитель знает, как его ребенку лучше? В какой момент взрослый перестает верить в любовь? Когда желание поддержать и понять дочь уступает желанию контролировать все?..

Когда Ви вернулась с работы с улыбкой на лице, которую я несколько недель не видел вовсе, я несколько минут просто смотрел на нее. Она выросла и повзрослела не благодаря родителям, а вопреки им. И у этой сильной девочки точно все получится.

Я не стал пересказывать ей суть разговора, только сказал, что пока понимание не достигнуто. И вряд ли будет в ближайшее время. А вечером этого же дня, пока Ви выкладывала новые эскизы на платформу, я искал нам квартиру, потому что понимал: пути назад быть не может. Ей нельзя возвращаться домой, потому что все станет так, как было прежде. А значит, все было зря.

Глава 41. Переезд (Ли)

Ли

— Следующий проект в Красноярске. Осенью переезжаем!

Слова отца будто хлопнули по столу. Я смотрел на его губы и не слышал продолжения — только гул крови в ушах. Внутри что-то оборвалось так тихо, что никто кроме меня не заметил.

— Проект здесь оказался довольно легким, ребятам нужно было только дать рекомендации, так сказать, направить в нужное русло, и понаблюдать за откликом, — объяснил он. — Их идея — инновация, важно было ее правильно подать. Но в том, что она зайдет, мы не сомневались ни на секунду.

— Я тобой горжусь, Тхе-Ëн, — мама положила ладонь на руку отца.

— Спасибо, Оля. Руководство говорит, что в Красноярске обоснуемся на пару лет точно. Там несколько заявок.

Я слушал их беседу, но будто был не здесь. Перед глазами стояла пелена, а разум заволокло размытыми мыслями. Я был так уверен, что это не случится внезапно, что у меня еще есть время… Но с работой отца ни в чем нельзя быть уверенным.

— Красноярск! — восторженно воскликнула мама. — Мне нравится этот город, я была там в детстве на нескольких соревнованиях по теннису. Он крупнее и более развитый, там больше отличных школ и потенциальных возможностей для Влада.

Как будто меня накрыло водой с головой— так плохо различал ее слова.

Я же был к этому готов, нет? Должен был быть готов.

— Думаю, что Владу стоит закончить там школу, Тхе-Ëн, так что особо не торопись с проектом, — рассмеялась мама. — Ведь впереди у него выпускные экзамены и поступление.

— Так как пойдет, но дадим ему все самое лучшее, разумеется, дорогая.

— Думаю, стоит отправить наши вещи туда пораньше, пока тепло, неизвестно, сколько еще будет доставка из этого городка.

Я не мог больше это слушать. Эту планируемую для меня жизнь, которая просто вешалась фактом на меня без возможности что-то изменить. Как будто я был манекеном, моя жизнь — простой одеждой, надеваемой сверху, а мой рот был заклеен скотчем без возможности вымолвить хоть слово.

— Я остаюсь здесь.

О, наконец-то воцарилась тишина. Но это затишье перед бурей. Несомненно.

— Что это значит? — мама удивленно хлопала глазами.

Но меня волновала не она, я перевел взгляд на отца и встретился с его темными серьезными глазами. Он не спросил ничего, молча смотрел на меня, как будто оценивал, насколько серьезно вообще мое заявление.

— Я не поняла, Влад, — мама вытерла рот салфеткой и аккуратно, практически с аристократичной манерностью положила ее на стол. — Повтори.

— Я останусь здесь.

— Нельзя вот так решать все одномоментно, — затараторила она, а сама принялась убирать приборы и тарелки со стола.

— Вы же все решили. За меня, — тихо, но твердо произнес я.

— Это не мы решили, ты же понимаешь. Работа твоего отца не позволяет нам особо выбирать, но Красноярск — это лучший вариант из тех, что могли бы быть.

— Мне кажется, я уже в состоянии выбирать.

Мама недовольно хмыкнула и бросила на меня острый взгляд.

— Что-то у тебя не то с настроением последние месяцы.

Что-то не то не с моим настроением, а с моей жизнью целиком. И я наконец-то это понял.

— Поговорим чуть позже, — произнес я и добавил: — Спасибо за ужин.

Отец так и не сказал ни слова, но я знал, что мы еще об этом поговорим. Наедине.