Фокс

Я уже не так уверен в том, что это была хорошая идея. Последний раз я был тут чуть меньше года назад, но ничего не изменилось. Все те же белые заштукатуренные стены, чистые с виду, но насквозь пропитанные словами и болью. Этого не видно, но я чувствую. Стерильный запах с примесью старины. Те же цветы в горшках: огромные, зеленые с чуть пожелтевшими по краям листьями — словно их задача попытаться как-то очистить все это пространство, превратить его в белый лист после каждого клиента. Или пациента. Окна, через которые едва попадает дневной свет. Коричневые шторы из прошлого века с мелким рисунком, от которого рябит в глазах.

Даже потолок не изменился. Он желтоватый с довольно большим разводом по центру. Это пятно расползается прямо от люстры и желтыми волнами расходится по всему потолку. Мне кажется, или оно стало больше с прошлого моего визита? А этот искусственный узор напоминает мне картинку из теста Роршаха. Забавно. Наверное, поэтому никто и не торопится делать здесь ремонт. Люстра бьет в глаза адски белым светом, и приходится щуриться, чтобы не выжгло глаза. Но я продолжаю смотреть в потолок. Только не на собеседника.

— Максим, давай представим, что ты пришел сюда впервые, — после долгой паузы говорит Татьяна, внимательно вглядываясь в меня.

В этот раз она попросила звать ее так — без отчества, хотя она явно в матери мне годится. Но, наверное, так сейчас модно, это ведь должно помочь нам «наладить контакт».

— Воображение у меня ни к черту, — не глядя хмыкаю я, складывая руки на груди и снова запрокидывая голову в потолок.

— Ты пришел сам, — спокойно продолжает она, доверительно наклонившись ко мне. — Это уже большой прогресс. Ты хорошо выглядишь!

Она сидит напротив на диване цвета жухлой травы и бархатной текстуры, который явно не прощает случайных отпечатков и прикосновений. Меня тошнит от этого болотного цвета. Но Татьяна словно и вовсе не замечает его и всего этого отвратительного пространства вокруг, ее взгляд сфокусирован на мне. Ей около пятидесяти, но выглядит она реально плохо: полная, опухшие лодыжки и пальцы рук, которые с трудом держат ручку, круглое, уже ползущее вниз под силой гравитации лицо, волосы, собранные в пучок на затылке, полностью седые, костюм на несколько размеров меньше, чем нужно бы… Кажется, такая работа ее не щадит совсем. А может, это время не щадит. Никого.

— А вы вот плохо выглядите, Татьяна. Вам бы в отпуск, — грублю я.

В глазах мелькает удивление. Кажется, я ее смутил, но не обидел. Но не одному же мне быть под столь пристальным рассмотрением? Пусть будет взаимно.

— Максим, — снова произносит она мое имя, и я буквально чувствую в ее голосе это сварливое желание помочь.

Я же вроде за помощью и пришел. Тогда почему меня это так отчаянно злит?

— Я знаю, о чем ты думаешь, — продолжает она, постукивая ручкой по блокноту. — Тебе всего восемнадцать, и тебе это еще пока простительно такое поведение. И я все понимаю и не обижаюсь, поверь, — она отклоняется на спинку, а мебель снова жалобно скрипит, заставляя меня поморщиться, — меня сложно уже чем-то удивить. Ты, наверное, думаешь, что мир вертится вокруг тебя...

Я резко перевожу на нее взгляд, оторвавшись от мыслей о том, на что же похоже это пятно на потолке. «Меня сложно чем-то удивить»… Она серьезно думает, что я пришел сюда удивлять? Каждый ее клиент приходит сюда, чтобы претендовать на самую интересную историю, что ли? Я пришел сюда со своей болью, но для нее я всего лишь «один из» с непримечательной историей.

— ... но, Максим, к сожалению, это не так, — заканчивает она. — Нужно продолжать жить дальше и…

Чувствую, как зубы скользят друг по другу в попытке сдержаться, но мне это никогда особо не удавалось.

— Я, как никто, знаю, что мир не вертится вокруг меня, — выплевываю я горечь, накопленную за все это время. — И это вряд ли вообще когда-то так было.

Повисает пауза. Я жалею, что пришел. Черт меня дернул набрать ее номер на прошлой неделе. Я еще не готов. И так неприятно признавать очередную ошибку. Интересно, если я осмелюсь прийти сюда еще раз когда-нибудь, пятно все так же будет на своем месте?

Татьяна немного ерзает, явно занимая более удобную позу. Многострадальный диван жалуется, кажется, на весь этаж. Кто-то когда-то смазывал его механизмы вообще? Или это специально так сделано, чтобы я хотел сбежать отсюда каждую секунду.

— Тогда расскажи мне, что ты помнишь о том дне. И вместе мы разберемся со всем.

Она наконец усаживается, и я прикрываю глаза, расслабляя их и ловя умиротворение от тишины. Только часы на стене еле заметно отсчитывают секунды. Тик-так. Тик-так. В прошлый раз я продержался пятнадцать минут. Сейчас же прошло уже двадцать, и я даже разговариваю. Вполне неплохо. Мама будет мной гордиться.

…

Было солнечно. Один из тех осенних дней, когда ты можешь спокойно выдохнуть между постоянными и предсказуемыми, такими же, как график расписания автобусов, ливнями. Солнце уже не грело, хотя пыталось из-за всех сил, но осень брала свое, медленно, но верно подгоняя температуру в синюю шкалу термометра.

— Давайте вы не поедете, Валер, — мама заботливо хватает отца за рукав куртки. — Подморозило ведь.

— Я переобулся на прошлой неделе, — отец чмокает ее в щеку и садится в машину. — Мы туда и обратно. Тут делов на полчаса. Только заберу детали из магазина и детишек покатаю, раз хотят.

— Детишек, — передразниваю его я.

— Роксана, — зовет мама сестру. — Может, поможешь мне с обедом все-таки?

Последняя попытка мамы, но безуспешная. Роксана хмыкает и качает головой:

— Мы туда и обратно, мам, — деловито копирует она манеру отца и плюхается на сидение рядом с ним.

— Рокси, — я стучу по окну, и она открывает. — Ты ничего не попутала?

Она щурится от солнца и опускает козырек. Важно застегивает ремень безопасности и смотрится в зеркало. Достает из своей мизерной розовой сумочки прозрачный блеск для губ с нарисованной клубникой и демонстративно мажет им губы. Любуется результатом. Такая маленькая, а сколько напускной важности!

— Да ничего, пусть сидит, — ласково кивает мне отец, а потом поддевает: — Или слабо сесть на заднее, Макс? Ты же уже не ребенок, да?

— Вот еще, — хмыкаю я. — Для этой малявки это целое событие. Пусть уж раз порадуется, так и быть.

— Мы туда и обратно, — вновь повторяет отец, и я киваю.

Ловлю насупленный взгляд сестры через зеркало, а она закатывает глаза. Я отворачиваюсь, потому что не хочу, чтобы она видела, что я улыбаюсь. Это ее первая поездка на переднем сидении. Она этого так долго ждала, но я… ждал еще дольше. Как бы я не играл роль серьезного старшего брата, но я рад за нее. Потому что помню свою такую поездку.

Почему я пристегнулся? Наверное, просто сработала привычка.

Мама машет нам на прощание и грустно улыбается. Я ловлю себя на мысли: зачем она это делает? Обычная рядовая поездка за запчастями, зачем делать из этого целое мероприятие? Никогда такого не было.

…

Спустя часы воспоминаний того дня в какой-то момент я стал думать, что знаки были повсюду. И мы просто их не замечали. Они были настолько очевидными, как пасмурное небо и сгущающиеся тучи являются предвестниками дождя. Но вопрос в другом. Если бы я распознал их в моменте в тот день… Предпринял бы я хоть что-то? Или отмахнулся бы, отгоняя плохие мысли?..

Я открываю глаза и смотрю в окно:

— Я помню все, — но не тороплюсь продолжать.

Слова даются мне с трудом. Как будто все сказанные за эти пару лет слова можно легко пересчитать на пальцах.

— Я помню каждую чертову деталь того дня. Даже какого цвета был свитер на Роксане. Лимонно-желтый, если вдруг это так важно. Можете даже записать в свой блокнот. Вот только дело в том, что я не хочу говорить о том дне. По крайней мере — пока.