Чувствую, что виски пульсируют так, будто кто-то знатно зарядил по голове битой. Но женщина напротив не унимается:

— Тогда расскажи что-то. Не важно что. О себе, о детстве, о… семье. О том, что было до всего, — она гипнотизирует меня.

Этому тоже их учат? Надеюсь, она пока не умеет читать мысли.

— Что угодно.

Я перевожу на нее взгляд.

Легко сказать! Моя жизнь разделилась на до и после. Это факт. И, если всем понятно, что расспрашивать о трагедии и последующих месяцах, точно не стоит (всем, но, разумеется, не психологу), потому что там точно дело — дрянь, то почему никто не думает, что вспоминать о том, какой моя жизнь была «до всего» — еще хлеще?

Мне кажется, что все мои мысли написаны на лице, потому что Татьяна вновь ерзает на диване. Может, она реально читает мысли? И кому здесь неуютно? Кто владеет этой ситуацией? Да никто.

Медленно выдыхаю. Пора покончить с этим дерьмом, потому что я устал от бессонных ночей и кошмаров. Я устал от проклятых мыслей в голове, которые не дают покоя. Устал от того, что я как будто вовсе не живу, а просто существую. Все прошлые разы сюда меня приводила мама. Но в этот раз я пришел сам. И это, возможно, о чем-то да говорит. Может, я все-таки готов? Кажется, в копилке воспоминаний есть несколько довольно безобидных, которые не так больно жалят. И вроде даже не провоцируют это жжение в глазах.

— Знаете вот эту рекламу сока по телеку, где семья: мама, папа, сын и мелкая дочь? Она еще выпивает практически весь литр сока залпом. А остальные наигранно улыбаются и делают вид, что они счастливы?

Татьяна неуверенно кивает, ожидая продолжения.

— Так вот, мы были вот такой семьей. Только не притворялись для какой-то рекламы. Мы просто были… По-настоящему.

Этот сеанс продлился час. Я вышел тогда, когда почувствовал, что ловлю знакомые ощущения сжимающего горла и судорожно пытаюсь вдохнуть. Быстро попрощался и пулей вылетел на улицу, где холодный воздух без разрешения ворвался в легкие. Вдох. Выдох.

Этой ночью я спал спокойно и впервые выспался. Вообще-то я считаю, что вся это психология — это разговоры, да и только. Это для девчонок, которые любят распускать нюни и по миллион раз обсуждать одно и то же. Но я не настолько глуп, чтобы отказаться от потенциально возможного способа избавиться от призраков прошлого.

Тем более, как никак у психологии есть доказательная база. В отличие от старухи-колдуньи по соседству с нами, к которой мама отправляет меня уже третий раз. Вряд ли кто-то выдает колдунам сертификат. Хотя вдруг и здесь я чего-то не знаю?

В следующий раз принесу вэдэшку[1] , чтобы смазать этот старый диван.

[1] Вэдэшка — WD-40, универсальная смазка.

Глава 2. День, записанный на подкорке (Фокс)

Фокс

Мы едем не спеша, отец и Рокси, как обычно, обсуждают какие-то интересные факты. Сегодня, например, почему-то они обсуждает самого большого лося. Я залипаю в телефоне, но внимательно слушаю, периодически подглядывая за ними.

— Самый здоровый лось, который когда-либо был зафиксирован в Сибири, весил больше шести сотен килограммов, — бросает факты отец.

— Не может быть! — удивленно восклицает малявка. — Это просто… невозможно.

Я усмехаюсь.

— Нет, правда! — Рокси поворачивается ко мне. — Это сколько же он ест?

— Вот он и жрет целый день, — вставляю свое я.

— Представь, такой на трассе попадется, — говорит отец и задумчиво проводит рукой по волосам. — Выскочит и все. Слышал я много раз такие истории.

— В смысле «выскочит»? — переспрашивает сестра, а у самой глаза круглые-круглые. — Он с таким весом еле ходить должен!

— Это-то правда! — смеется отец, поворачиваясь к ней. — Должен. Но дело в том, что он не только ходит, но и бегает со скоростью пятьдесят километров в час!

Я прыскаю. Нет, дело не в том, что я это все знаю, нет. Дело в искренней, неподдельной реакции сестры на новую информацию. Она вызывает улыбку и какой-то трепет внутри. А может, просто я вышел из этого возраста, когда меня удивляло все вокруг?

— Надеюсь, нам по пути никогда не встретится лось, — подытоживает Рокси и вздыхает.

— И я тоже, — соглашается отец.

— И я, — отзываюсь я.

А потом все как в тумане. Какой-то парнишка выскакивает на дорогу, машина виляет на встречку в попытке объехать. Мир кружится, звук тормозов. Глупая мысль о том, что этот парнишка даже на процент не напоминает лося. А потом резко тихо. Настолько тихо, как невозможно в принципе в природе.

…

Я распахиваю глаза и оказываюсь в своей постели.

Сегодня годовщина. 11 октября.

Сначала тебе кажется, что ты не можешь прожить и секунды в новой реальности, потому что осознание с дикой тяжестью давит на тебя, но потом внезапно осознаешь — прошел уже год. Он был настолько отвратительным, что я бы с радостью стер его из своей памяти. Проблема только в том, что, как только на меня вновь обрушится новость о случившемся, я снова должен буду прожить каждую секунду этого чертового года. Это неизбежно. Замкнутый круг. Потому что неизменно к факту события комплектом идут эмоции, которые ты испытываешь. Два в одном, так сказать, — по акции.

Первое время мы все делали вид, что ничего не случилось. Защитная реакция организма, когда он не может переварить все перемены скопом. Вещи по привычке стирались и складывались на свои полки, ключи от машины все так же висели на своем крючке, по воскресеньям была еженедельная уборка, а завтрак накрывался на прежнее число членов семьи. Вот только в глаза друг другу было невозможно смотреть, потому что ты не можешь ничем помочь, когда у тебя у самого огромная дыра в груди, а кровь еле-еле ползет по венам.

После таких снов — поправочка, воспоминаний — невозможно уснуть еще. Почему я из раза в раз проживаю этот день? Неужели недостаточно того единственного раза? Казалось бы, от ночи к ночи должно быть легче: дыхание ровнее, леденящий ужас должен сменяться равнодушием от неизбежного и предсказуемого, но нет… Все как тогда.

Сначала, просыпаясь так посреди ночи или под утро, я бродил, как призрак по дому, но через пару месяцев решил заняться чем-то полезным. Уходил в гараж и копался там, заканчивая работу отца. Делал что-то, лишь бы не утопать снова и снова в этих мыслях.

Но не сегодня. Я долго вглядываюсь в рябину за окном. Даже в темноте различаю густо-черные ягоды на раздуваемых ветром веточках. Интересно, когда птицы расправятся и с ними? Там во мраке идет своя жизнь, где властвуют ночь и луна. Колыхающиеся голые ветви деревьев, как в детстве, заставляют воображение работать на всю. Они отбрасывают причудливые тени на освещаемые луной участки подмерзшей травы. Холодно, вроде бы пусто, но жутко. И все же не так жутко, как тогда. После того дня мне не страшна сама ночь.

Через полчаса (или, как мне кажется, вечность) спускаюсь в гостиную. Спустя год наше совместное фото на своем месте: сразу, как заходишь, на стене напротив. Невозможно не заметить и не смотреть каждый раз.

На фото мне пятнадцать, а Рокси — семь. Примерно три года назад. Первое сентября, мы одеты на школьную линейку, на лице у Рокси сияет широченная улыбка: она еще не знает, что такое школа. Два огромных белых банта на хвостиках по бокам, белые колготки и черные туфельки, блузка с какими-то рюшами. Видно, что нее это целое событие. По моему же виду тоже все совершенно ясно: рубашка, наспех заправленная в брюки, висит на мне свободно, из одного ботинка торчат шнурки — меня торопили для фото, как всегда. Я явно не хотел фотографироваться, потому что недовольно усмехаюсь, искривив рот. Возможно, я даже не расчесал волосы, потому что… Да не важно, впрочем. Мама и папа тоже улыбаются, как и Рокси. Кто-то мог бы подумать, что я приемный. Но нет: те же карие глаза, что у отца, те же темные волосы и хитрый прищур в глазах. Отец крупный, но не высокий. Сильными руками, словно лапищами, стиснул нас в объятия на фото, а у самого улыбка до ушей и морщинки от глаз разбегаются к вискам. Видно, что мама зажата сильнее всех, но продолжает улыбаться. Наверное, в этом и смысл семьи: в тесноте, да не в обиде. На заднем фото припаркован папин Додж Челленджер в красном огненном цвете. Помню, как мы возились с ним после покупки полгода. Перелопатили вдоль и поперек, собрали красивую тачку. Я уже и не помню ее такой. Перед глазами только вид после аварии…