— Ты вообще ее видела, Рокс? — взрываюсь я, хотя только этого и ждал. — Да от нее ничего не осталось! И вообще, даже, если бы она была в рабочем состоянии, я бы не сел за руль.

— Но почему?..

Вопрос повисает в воздухе. Сестра понимает многое, но еще многое для нее остается загадкой. Я никогда не сяду за руль машины, а этой машины, на которой мы разбились, — тем более. Но может, это мы, взрослые, приписываем символизм там, где его быть не должно? В любом случае, раз решать мне…

— Потому что.

Замечаю, как мама устало потирает глаза. Не так она планировала начать этот день, видно. Но когда у тебя двое разновозрастных детей с непростым характером, ничего не поделаешь.

— Ну Фокс!

— Нет.

— Тогда я не буду ездить на физио и вообще… — встает сестра в позу, а мне отчаянно хочется сгрести ее в охапку и закрыть в своей комнате. — Ничего не буду делать.

Она ставит мне условия. Детские. Наивные. Но я знаю, что она ведь реально сдержит слова. Теперь уже я закрываю лицо руками. Эта малявка невозможна! Черта с два, я сделаю все, чтобы она снова ходила, даже если придется таскать ее на спине в центр.

— Я не обещаю, что сяду в эту тачку, — серьезно говорю я, обдумав все. — Но я попробую поставить ее на колеса.

— Ты что?.. — выдыхает мама, а в глазах надежда.

— Надо же убрать ее наконец из гаража, а то занимает столько места.

— Ладно, братик, — прищуривается сестра, словно пытаясь раскусить, блефую ли я. — Так и быть. Может, там и за руль сядешь.

Пусть думает так, как ей угодно. Может, к тому моменту, как я ее починю, Рокс уже будет бегать в школу на своих двоих, и моя помощь не понадобится.

Мы переключаемся на что-то другое, и только когда пьем чай, мама ставит на стол блины. Для нас это символ памяти. Я все думал, как это будет сегодня. Никто не решается заговорить об отце. Но, оказывается, никакие слова и не нужны, потому что боль общая, одна на всех. И ею пропитано все.

Когда завтрак закончен, Рокси уезжает к себе в комнату для первого урока по видеосвязи. Как бы ей не хотелось, но пришлось перенести ее комнату на первый этаж, это оказалось сильно проще, чем монтировать пандус.

— Макс, — окликает меня мама, хотя в этом не было нужды, я знаю, что нам надо поговорить.

— Ты правда возьмешься за Додж? — уточняет она.

— Да, мам, — пожимаю я плечами, — конечно, я же дал слово Рокси.

— Спасибо, сынок!

Она нерешительно делает ко мне несколько шагов и обнимает. Казалось бы, после таких сложных периодов семья должна сплотиться, а количество объятий — зашкаливать, потому что только поддержка помогает жить дальше. Но у нас с мамой все немного не так. Точнее, совсем не так. Мы не были никогда особо близки, я больше был близок с отцом, но после аварии мы даже отдалились еще больше. Не знаю, с чем это связано. Возможно, я напоминал ей отца, будучи как две капли воды похож на него, а может, она просто замкнулась в себе. Как и мы все, просто в разной степени. И ее сложно в этом винить. Мы общаемся: по поводу школы, Роксаны, моего самочувствия и каких-то бытовых моментов, чтобы делать дом пригодным для жизни человека с ограниченными возможностями. Но в этом общении больше нет нас самих, если вы понимаете, о чем я. Поэтому это ее объятие особенно ценное.

Я смыкаю руки на ее хрупких плечах, ощущая каждую косточку. Сколько она скинула за этот год? Вдыхаю аромат ее волос, забытый мною сливочный и мягкий запах. Как в детстве. Когда все было хорошо.

Я отстраняюсь первым не в силах больше погружаться в воспоминания, когда все было слишком хорошо.

— Она не знает, да? — спрашиваю я шепотом.

Мама только качает головой.

Конечно, Рокси всего десять. Ей точно не стоит вникать в финансовую ситуацию семьи, по крайней мере, до тех пор, пока это можно хранить в секрете. Накопленные родителями за годы деньги враз ушли на лечение сестры, таблетки, нормальную коляску, ибо от государства дождаться ее было невозможно, и поездки от клиники до дома и обратно. Я уж молчу о том, сколько стоило переоборудование дома для нужд Рокси, домашнее обучение и прочее. От этих денег мало что осталось, так что позволить себе ежедневное такси для нее туда-обратно мы просто не можем. Мама вернулась на работу полгода назад, но все это такие копейки в общем масштабе трат. А когда у сестры есть шансы начать снова ходить — так тем более все силы нужно направить именно на лечение. Что мы и делали.

Этот год, после аварии, я как раз учился в последнем классе. Экзамены, поступление в университет и все такое. Только учиться нормально не получалось по понятным причинам, а работать нужно было. Все чаще и чаще я забивал на учебу в пользу дополнительной смены официантом в местном кафе «Молчание ягнят». Меня там неплохо подкармливали, что было приятным бонусом, а еще все в нашем маленьком городе были в курсе нашей ситуации. Часть работников кафе первое время помогала, чем могла, даже объявляли какой-то сбор средств в местной благотворительной организации, но деньги утекали сквозь пальцы. Тогда я начал понимать цену деньгам и то, что должен работать и работать, потому что ты никогда не знаешь, что случится завтра.

— И… — мнется мама, — я не говорила ей, что ты не поступал в этом году.

— И не надо. Так лучше.

— Думаешь? — мама внимательно вглядывается в меня.

— Она не захочет, чтобы я зарабатывал ей на лечение.

— Упрямая, — вздыхает мама.

— Вся в… отца.

Мама тяжело сглатывает, и я пугаюсь, что сказал это не к месту. Но она берет себя в руки и одобрительно кивает.

— И если ей пришло в голову звать тебя «Фоксом», то…

— Нам всем придется с этим смириться! — бросаю я, усмехаясь, и шагаю к лестнице.

— Он бы тобой гордился… — доносится до меня, но я не оборачиваюсь.

Откровения даются мне нелегко. Их лимит на сегодня исчерпан. Я иду к себе в комнату, думая о том, что некоторые секреты хранить в нашей семье все же удается. И при мысли об этом, неприятный комок желчи разливается в горле.

Глава 3. Вечный новичок (Ли)

Ли

Середина октября — лучшее время, чтобы сменить школу.

— Ты должен выглядеть безупречно, Влад! — мама поправляет мне темно-зеленый галстук в клетку и оглядывает пристальным взглядом с ног до головы. — Первое впечатление самое важное.

А потом тихо добавляет:

— Особенно для таких, как мы.

— Боже, мам! — недоуменно отстраняюсь я не в силах поверить, что она снова за свое. — Мы в каком веке живем? И это не мой первый день в школе, я иду в девятый класс вообще-то. Просто напомню.

Мама берет со стола контейнер с обедом и молча кладет в мой рюкзак.

— Я знаю, но в прошлой школе тебе тоже было непросто, дорогой. И в той, что была до нее…

Ненавижу, когда она это вспоминает. Перед глазами проносятся сразу эти наглые лица высокомерных парней из параллели, которые в первый же день решили показать мне, что школа — не для таких, как я. Они вывели меня на задний двор за шкирку — точнее, я позволил это сделать, — а потом один из них достал из-за спины руку с кастетом. Благодаря отцу, который, слава Богу, не верил в то, что все можно решить диалогом, я умел драться. И в тот раз постоял за себя. Но вспоминать о визите к директору школы в первый же день все равно не очень приятно.

И если с кулаками ко мне больше не лезли, то вот с обзывательствами только так. «Узкоглазый», «китаеза», «прислуга» и прочая хрень. И это оседало внутри больнее, чем самый сильный удар под дых.

И в каждой школе после каждого нашего переезда было вот так.

— Пару дней, а потом все уляжется, — вставил свое слово отец, потрепав меня по волосам. — Но, если что, ты знаешь, что делать, да, парень?

Я кивнул. Может, все эти оскорбления не имели бы значения, если бы мои родители действительно были теми, кем хотели казаться. Но, увы, это не так. Дав русское имя своему сыну азиату, они надеялись, что это сделает мою жизнь в России легче. Ха-ха-ха. Надо ли говорить, что это было отдельной категорией насмешек надо мной?