— Я ничего от нее не жду, — а потом хмыкнул, задумавшись. — Только если они войдут в мою команду по моноколесам в следующем сезоне.

Ну а почему бы и нет? Все мои парни слишком молодые, чтобы кататься со мной в одной возрастной категории.

Татьяна расцвела.

— Кажется, это то, что тебе действительно нравится!

— Да, не знаю, куда оно меня заведет, но причастность к чему-то большему греет душу. В конце лета снова еду на соревнования. Я и мои парни.

— Из тебя получился неплохой учитель, оказывается, да? — она прищурилась, а поток цокнула. — А год назад ты был слишком немногословен.

— Я изменился.

— Это точно.

Потом она открыла первые страницы, где записаны первые сеансы, и поджала губы, что-то высматривая.

— Знаешь, у меня есть к тебе один вопрос.

— Вы их уже столько задали за это время. Не стесняйтесь, — я сделал глоток воды и откинулся на спинку кресла.

— С каким цветом ты ассоциируешь себя сейчас? Почти год спустя. Тогда ты был, — она навела палец на нужную строчку. — Черный, как мертвый пепел.

Я поморщился. Я правда так сказал? Честно говоря, не помню, как я тогда в принципе существовал. Как-то… по инерции, что ли.

— Вопрос на миллион, Татьяна.

— У меня других не бывает, Фокс. Подумай, пожалуйста, может, что-то изменилось?

И я завис.

— Не знаю, может… фиолетовый.

— Синий и красный.

— Что?

— Фиолетовый получается смешением этих двух цветов.

— Не задумывался об этом. Но, возможно, в этом есть какой-то смысл.

Синий в моей душе олицетворял бы спокойствие и холодный рассудок, которыми я так хотел обладать, чтобы не колыхаться на ветру при любых изменениях, а красный… цвет адреналина, страсти, движения, цвет моего настроения, когда я на колесе.

Татьяна записала мой ответ там же, рядом с предыдущим, и уголки ее губ чуть дрогнули в улыбке.

— Как дела у Роксаны?

— Кажется, ей лучше. Я все так и не доделал Додж, вообще не уверен, что это случится в скором времени, но я думаю, что стоит уломать маму на общеобразовательную школу. Сестре нужна социализация и друзья, в этом я убедился на местных соревнованиях пару недель назад. Такой счастливой и вовлеченной я ее давно не видел.

— А ты думал, как она будет добираться в школу? Кажется, на этом ваш разговор тогда и закончился.

— Да. Теперь я могу позволить нам такси. Мы так много вкладывались в ее лечение, но, возможно, надо было вкладываться в другое… в смысл ее жизни, в мотивацию.

— Звучит умно и по-взрослому, Фокс. Я тобой горжусь.

А потом она встала и протянула ко мне руки. И я обнял ее.

— Ты проделал огромный путь, Фокс. На твоем пути будет еще много всякого дерьма…

— Татьяна! — рассмеялся я, отстраняясь.

— Говорю, как есть! — улыбнулась она. — Но жизнь закалила тебя настолько, чтобы ты смог справиться со всем. Только, пожалуйста, позволяй себе чувствовать! Это больно, но правильно.

— Все еще намерены выиграть наш спор? — я сложил руки на груди и покачал головой.

— А ты как думал? — фыркнула она.

И мы засмеялись, хотя каждый и понимал, что за этим стоит нечто гораздо большее, чем просто спор. За этим стоит кредо.

Я вышел на улицу, укутанную мелким дождем словно туманом, достал сигареты и закурил. Катание под дождем — почему бы и нет? И тут взгляд упал на то самое кафе, в котором подают вкусные вафли, и в котором мы были тогда с… Не важно.

Важно то, что там подают реально вкусные вафли. И точка. И ноги сам понесли меня туда.

Эпилог (11 октября)

Фокс

Сегодня выпал снег. Первый, неловкий, как будто понимающий, что еще не время, он осторожно легкими хлопьями укрыл землю. Похоже, становится традицией в этот день смотреть на рябину за окном. Но в этом году на ней практически не осталось ягод. И то Роксана уговорила маму оставить несколько веток нетронутыми, чтобы снегири и вороны полакомились.

В этом году мама сделала тот самый джем. Он стоял на столе, пока она пекла блины. Роксана смотрела по телевизору какой-то утренний мультфильм, попутно смазывая джемом блины и закидывая их в рот. А тоже ел, но сильно медленнее, размышлял.

В начале октября Роксана пошла в обычную школу. До чего она была счастлива! Как будто ожила, а жизнь ее больше не стояла на безвременной паузе. Чего мне стоило уговорить маму пойти на это, кто бы знал… Несколько недель она противилась, а после визита к врачу в конце сентября она сдалась.

— Роксана не сможет ходить, — слова врача прозвучали как приговор.

И, несмотря на то что я уже был к этому готов, это было тяжело принять. Чуда не случилось, к сожалению. Мама на несколько дней замкнулась в себе, возможно, винила себя за ту нереализованную поездку в Москву, но этого уже не изменить. Каждый из нас несет свой груз.

— Она пойдет в школу, я согласна на это, но у меня есть условие.

— Мама, — вздохнул я и закачал головой, потому что я знал, что последует. — Не говори того, о чем будешь жалеть потом.

— Я не хочу, чтобы она знала, Фокс. Не сейчас.

— А когда?!

— Не сейчас.

Эта женщина выдает странные условия для компромиссов. И у меня просто не было выбора. С одной стороны, Роксана получает школу и лживую надежду на то, что однажды встанет на ноги, а с другой — тотальный крах, крушение всех надежд: отсутствие и школы, и даже мизерной вероятности когда-то передвигаться на двух ногах.

Никто не скажет мне, какой выбор правильный. Но я принимаю ответственность за то, что становлюсь соучастником этого сговора.

— Кто знает, может, надежда все же есть. Продолжим физио, будем делать, что делали, — не унималась мама. — И, может, когда-нибудь…

— Ты просто сама хочешь в это верить и помещаешь и себя, и Рокси в этот пузырь. Да и меня втягиваешь.

— Пусть так, Фокс. Ты не посмеешь ей сказать.

Я думал, что все равно скажу. Несколько раз даже собирался, честно, но горло предательски сжималось, а язык прилипал к небу. Когда-нибудь…

Это принятое нами решение само по себе повлекло множество изменений. Автоматически я не мог поступить в универ, потому что финансы по-прежнему требовали большого внимания особенно с сохранением всех процедур для сестры. Но я не чувствовал в этом нужды. Нужно будет — получу, а пока у меня есть работа — и это главное. Роксана об этом больше не спрашивала, она так была занята своей новой жизнью, что ей не до чего не было дела, даже ремонт Доджа она отпустила. Но слово свое я все равно сдержу, как и обещал.

— Кажется, ты все-таки собрал себя из осколков, парень, — я разглядывал себя в мутном зеркале в своей комнате в боксе. — Не знаю, пап, гордился ли бы ты мной, правда, не знаю... но я бы очень этого хотел.

Шрам почти не было видно под отросшей щетиной, которая стала постоянным атрибутом моей внешности. Но мы-то знаем, что самые страшные шрамы — внутри.

Я надел защиту и шлем, включил Шермана и поехал на встречу с друзьями. В этот день я не хочу и не буду оставаться один.

Ви

— Ты всерьез думаешь, что он приедет сюда в такой день? — в который раз спросила я, поглядывая на часы. — Тем более сейчас десять утра.

— Фокс рано встает, — спокойно ответил Ли, расставляя содержимое принесенного из дома пакета.

За последние месяцы Фокс и Ли сильно подружились. И это помогало держаться на плаву. Им обоим.

— Я не уверена, что это хорошая идея, Ли… Это может выглядеть нетактично.

— Тогда он нам об этом скажет, как и всегда, когда его что-то не устраивает. Хватит сотрясать воздух, Ви, — он оторвался от сервировки маленького столика в салоне и подошел ко мне. — Давай я тебя отвлеку…

Горячие и нежные губы скользнули по шее, а тело покрылось мурашками от холода в местах поцелуев. Сколько бы он не целовал меня, каждый раз как в первый. Может, потому что я все еще боюсь потерять его?

В сентябре Ли представил отчет отцу о заработанных деньгах, показал бизнес-план, в котором я не поняла ни слова. Они несколько часов сидели в салоне и разбирались с документами. Я же была на иголках все это время, работая в соседней комнате, а когда Ли застыл в дверном проеме и расплылся в широченной улыбке, усталой, измученной, но в то же время такой счастливой, я расплакалась. Отец разрешил ему остаться с условием, что мы оба продолжим учиться в школе. Несмотря на то, что мог запретить очень легко, властно, авторитетно. У нас были неплохие перспективы. Ли расплатился с Ником, а отец согласился помочь ему оформить салон на себя через суд, дав свое разрешение. Мама Ли была единственной, кто отказалась участвовать в этой авантюре и вообще перестала общаться с сыном. Ли говорил мне, что причина только в салоне, но я, конечно, знала правду.