Я нехотя киваю. Похоже, эта малявка хуже надзирателя в тюрьме или прораба на стройке. И она однозначно не отстанет. Сложив руки на груди, задаю свой вопрос, который вертится на языке с самого ее прихода:

— Как ты спишь?

Меня не столько заботит то, что мы встретились здесь в пять утра, а скорее то, что часто я, мучаясь от кошмаров и просыпаясь посреди ночи, слышу не только свои крики. Сестра тоже кричит, но кричит не в моем сне, а наяву, в своей комнате. И каждый раз, когда я рывком вскакиваю с кровати и мчусь к ней, меня опережает мама, мягко, но уверенно выставляя руку в жесте «я сама».

— А ты как думаешь? — ехидно отвечает вопросом на вопрос Рокси. — Кто-то вообще может нормально спать?

Похоже, с психологами нам еще работать и работать…

— Ты пришла сюда впервые. Почему именно сегодня?

— Не знаю, проснулась, увидела свет. И все. Ноги сами понесли меня сюда, — она отворачивается, но я вижу легкую ухмылку.

— Ха—ха.

— Но, если серьезно… У нас с тобой есть эти видные всем шрамы, — она кивает на мое лицо и на свои ноги. — Но это не то, что не дает нам спать по ночам, верно? Шрамы внутри — вот то, с чем нужно работать.

Я инстинктивно касаюсь рукой шрама на левой щеке. Он уже затянулся, криво и некрасиво, стягивая местами кожу, но под щетиной не так заметен.

У каждого есть свои шрамы, и именно они или губят тебя, не позволяя выбраться из бесконечной жалости к себе, или наполняют тебя злостью и отчаянием настолько, чтобы решиться что-то изменить.

— Я тоже не смотрела на Додж с тех пор.

На следующий день я перебрал все контакты в телефоне отца, обзвонил потенциальных клиентов и договорился о консультации. Это было странно, но многие очень воодушевленно отнеслись к тому, что «младший Фокс наконец продолжает дело отца». Громко сказано, конечно, но посмотрим…

Глава 7. Новые знакомства (Фокс)

Фокс

Кажется, не зря я дал нашему дуэту с Татьяной второй шанс. После того, как ее диван перестал адски скрипеть, я даже лучше смог сосредоточиться на своих мыслях. Наши встречи теперь носили регулярный характер, и, спасибо государству, для меня, как для «жертвы трагедии», они были бесплатны.

— Так значит, вы потихоньку встаете на ноги? — спросила психолог после того, как я рассказал ей про автосервис.

Я поморщился. Я надеялся, что это так, но слишком уж все было нестабильно, и, хотя я не был суеверным, но боялся озвучить это вслух. Боялся спугнуть тот хрупкий каркас, который строил.

— Что-то вроде того. Пока рано судить…

Морозное солнце пробивалось сквозь окна, а через приоткрытую форточку веяло свежестью. Так обычно бывает весной, но почему-то такое же ощущение было у меня и сейчас.

— Может быть ты вспомнил что-то еще? — спустя несколько минут спросила Татьяна, и этот вопрос мне не понравился.

— Я ведь уже говорил, что помню все.

Она молча кивнула и принялась что-то строчить в своем блокноте. Что, черт возьми, она там пишет?..

— Ты сказал, что собираешься взяться за ремонт машины отца…

— Да.

— Почему?

— Потому что одна маленькая заноза в заднице зудит, — хмыкнул я и вновь посмотрел на пятно на потолке.

Нет, ремонт тут точно не планируется…

— Но ты мог сказать, что она не подлежит ремонту. Роксана все равно ничего не смыслит в машинах, — равнодушно пожала плечами Татьяна, но я не куплюсь на это.

Она никогда не спрашивает просто так.

— Мог. Но я не люблю врать. И не хочу врать ей, она ведь моя сестра, — тон мой был жестким, давал понять, что эту тему я не хочу продолжать.

— Но… — все равно копала дальше Татьяна, словно слой за слоем ковыряла затягивающую рану. — Может, ты испытываешь еще какие-то чувства? Может, сам хочешь починить машину, которая была так дорога твоему отцу? Или чувствуешь вину перед Роксаной? Может, есть что-то еще, Максим?

Я недоуменно посмотрел на нее. Определенно — нет. О чем эта женщина говорит?

— За что мне чувствовать вину? — переспросил я, но психолог неопределенно повела плечом. — Я бы эту рухлядь продал не глядя, но ее не купят в таком виде. Сдал бы на металлолом — так много за нее не дадут. Сделаю ее для Рокси, но, может, смогу потом получить за нее неплохие деньги.

— Понятно, — и она снова чирканула что-то в блокноте.

— Что вы там пишите? — не выдержал я. — Нет, правда.

— Делаю пометки: о чем мы с тобой говорим, какая твоя реакция, то, над чем еще нужно поработать.

— Планируете меня починить, как Додж?

Мы встретились взглядами, и она смело держала удар.

— Типа того. Интересная аналогия, — ручка застучала по блокноту.

— Как будто изучаете меня под микроскопом, и мне это не нравится, — честно признался я и почувствовал, что злюсь. — Хотел бы я почитать ваши заметки обо мне, но уверен, что они мне не понравятся.

— Точно! — вдруг рассмеялась Татьяна, а я неуверенно заерзал на кресле, потому что такая реакция очень не в ее стиле.

— Ну скорее, ты ничего не разберешь, — продолжала она отшучиваться, — и в этом преимущество для меня.

— Надеюсь, ваши записи никогда не всплывут наружу. Скажем, лет через пятнадцать при приеме куда-то на работу, я бы не хотел увидеть ваш комментарий у работодателя.

— Это конфиденциально. Тем более, я не психиатр, — она пригладила волосы. — То есть ты не уверен, что будешь заниматься делом отца?

Взрослые такие странные. А психологи — тем более. Как я могу мыслить горизонтами десяти, двадцати лет, если я не знаю, что будет завтра? Как я могу что-то планировать в нынешней ситуации?

— Все может измениться. Жизнь непредсказуема.

— В этом ты прав, Максим.

— Знаете, что? А, может, вы тоже будете звать меня «Фокс»? Роксана переучила маму. «Максом» или, уж тем более, «Максимом» меня никто больше не зовет. Не хочу запутаться, — саркастично предложил я.

Она прищурила глаза, внимательно вглядываясь, пытаясь понять, серьезен я или нет. Мне нравится, когда люди изучают меня, потому что они тогда полностью вовлечены в процесс беседы, весь фокус внимания на мне и моих словах. А еще они думают. Много. А это для всех хорошо.

— Как скажешь, Фокс.

И вдруг я почувствовал удовлетворение. Прозвище, которое дала мне Роксана, прижилось, я с ним не просто смирился, я с ним уже сросся. Но не попытка ли это начать совершенно новую жизнь? Даже если так, не вижу ничего плохого.

— А твои друзья? Они тоже зовут тебя «Фокс» теперь?

Смех пробрал меня до костей. Друзья? Так не зовут тех, кто отворачивается от тебя в сложное время. У меня были друзья — я думал, что были, — но никто из них не захотел хотя бы на время остановить свои веселые посиделки с пивом и девочками по вечерам. Люди почти всегда выбирают веселиться, потому что на сострадание и поддержку не просто требуется ресурс, но и эмпатия с мозгами.

— А девушка? — Татьяна замерла, и вопрос эхом зазвенел в комнате.

Меня словно током ударило.

— Откуда вы знаете? — процедил я и еле сдержался, чтобы не встать и не выйти из этой двери раз и навсегда, только сжал руки, вгрызаясь в подлокотники кресла.

Мой вопрос был риторическим. Мама.

— Что еще она вам рассказала? — теперь допрос устраивал уже я.

— Немногое. Но это было еще год назад… Фокс, — Татьяна явно думала, что между нами все улажено, но мой взрыв заставил ее усомниться в этом.

— Моя девушка, я даже имени ее называть не хочу, а если оно у вас там есть, — я кивнул на блокнот, — зачеркните. Она решила, что, пока я страдаю и не могу доставлять ей желаемое удовольствие, пока со мной не так легко, как раньше, она может повеселиться с одним из моих «друзей», — я показал пальцами кавычки. — Ну или с несколькими, я там уже не сильно разбирался. Так что девушки больше нет.

Никогда не забуду, как кто-то из парней отправил в наш чат фото ее белья, спрашивая, не знают ли остальные, чьи это трусы. Но я уже знал, потому что не раз их видел сам. И не только видел… Один быстро написал «Наташины», но спустя пару минут удалил сообщение. Видимо, кто-то все же проявил «эмпатию» и разъяснил ему. После этого момента я молча вышел из чата, а попытки Наташи поговорить пресекал на корню.