— Он откладывает деньги, копейки, но, конечно, это нереально, — разводит подруга руками, и грустно улыбается. — Папа всегда хотел обеспечить нам хорошее будущее, и какое-то время дела шли хорошо, но сейчас мы просто сводим концы с концами.

История грустная, но таких, увы, миллионы. И все же я не знаю, как приказать себе не сочувствовать этой девчонке, которая поневоле оказалась пленницей несбывшихся планов своей семьи.

Мы набрасываем кратко схему ее древа и составляем дальнейший план действий.

Я ухожу за полчаса до возвращения ее мамы, прихватив одну сосиску в тесте, которую насилу вручила мне Влада. Сегодняшний вечер я потрачу на то, чтобы заняться своей родословной, потому что о факте ее наличия я так нагло и непринужденно соврал, чтобы свести время работы над проектом к минимуму.

[1] Найки — кроссовки фирмы Nike.

Глава 11. Имя (Ли)

Ли

— Ужин готов! — кричит мама, когда я заканчиваю с домашкой на завтра.

По правде говоря, я не голоден, но семейный ужин — это в некотором роде ритуал, который пропускать не стоит, особенно если ты дома.

Этот обеденный стол слишком большой для нас троих, но на нем совершенно спокойно помешаются все закуски и блюда, которые приготовила мама.

— Потрясающе получилось, дорогая! — хвалит маму отец, пробуя закуски.

— Спасибо, дорогой, здесь на удивление намного проще найти хорошие ингредиенты, чем в Москве.

Я люблю кимчи и манду-тхан, но почему-то сегодня кусок не лезет в горло, хотя я съел всего одно тако. Переживаю, понравилось ли мое блюдо семье Влады, не было ли у нее неприятностей. Достаю телефон и, пока отец рассказывает, как прошел его день, набираю ей сообщение:

«Как прошел семейный ужин? Не было проблем?»

Несколько секунд жду ответа, но в ответ только тишина.

— Влад, убери телефон, пожалуйста, — просит мама.

— Да, извини.

И я снова смотрю на родителей. Отцу чуть за сорок, но выглядит он старше. Глубокие морщины на лбу и на переносице — свидетельство нелегкой работы и множества проблем. Чего ему только стоило приехать сюда учиться наперекор своей семьей в двадцать лет, в двадцать четыре — жениться, а в двадцать шесть уже стать отцом. В Корее становятся родителями после тридцати, но я никогда не задумывался, такой ли был план у родителей изначально, или мое появление было внезапным. Мама младше отца на пару лет, и ей удается сохранять легкость и молодость. Если бы не широкий разрез глаз, то она вполне могла бы сойти за кореянку: те же черные гладкие волосы, те же темные прямые ресницы, аккуратные черты лица и низкий рост. Они встретились в университетской общаге и с тех пор не расставались. Кажется, мама никогда не жалела о том, что так и не стала работать по специальности, посвятив себя быту.

— Как дела в школе, сынок? Тебя никто не обижает? — участливо спросила мама, а я специально потянулся за капустой, чтобы не смотреть в глаза.

— Конечно, нет, мам. Что за глупости! — и положив кусочек в рот, добавил: — Я уже как свой.

А в голове эхом пронеслась сегодняшняя фраза Глеба: «Местным ты здесь никогда не станешь». Мне не важно, что он там говорил. По крайней мере, я так думал.

— Мы никогда не будем «своими», Влад, — вздыхает она, а у меня внутри разгорается негодование.

— Почему ты говоришь «мы», мам? Ты ведь русская. Самая, что ни на есть, своя.

Мама ошарашенно смотрит на меня, подняв брови. А отец откладывает палочки.

— Влад, ты не прав.

— В чем я не прав?

— Мы — семья, — взяв себя в руки, произносит мама. — Мы — единое целое, я никак не могу рассуждать иначе.

Я осаждаюсь и замолкаю. Похоже, сегодняшняя стычка повлияла на меня сильнее, чем я мог думать.

— Прости, мам. Ты права. Я — нет. И все же мне не нравится, что ты постоянно об этом говоришь. Это как вечное напоминание, что я кореец, хотя я и так ни на секунду не забываю об этом.

— Влад, кто-то все же достает тебя? — интересуется отец.

— Нет, дело не в этом, пап. Не только в этом. Просто вы так часто говорите о том, как непросто нам живется, что я не могу думать иначе, даже если захочу.

Мама растерянно смотрит на отца и поджимает губы:

— Я ничего не понимаю, Тхе-Ëн.

— Вот видите, — раздражаюсь я сильнее. — Только ты называешь папу его родным именем. На работе он «Виктор».

— Мы хотели сохранить культуру хотя бы дома.

— Тогда почему я просто «Влад»? Где мое корейское имя, если это так важно? И где твое, если мы все семья?

— Оля, — выставляет руку отец, когда мама открывает было рот. — Влад, давай обсудим это позже, после ужина.

Мне ничего не остается, как подавить свой бунт и уткнуться в тарелку.

Ничего с моей родословной не в порядке, если там такая путаница с именами. Как я могу рассказать Владе о том, что родители отца не общаются с ним после того, как он женился на маме и остался в России? Как объяснить ей то, что я никогда в глаза не видел ни тех, ни других бабушек и дедушек? И лучше бы они умерли, так нет, они прекрасно живут, но без нас. Мамины родители тоже ни за что не хотели смириться с тем, что она выбрала корейца и «другую культуру». Я не хочу, чтобы Влада на секунду даже начала меня жалеть, потому что ее ресурсы ограничены, а я жалости не нуждаюсь. Поэтому пока я не придумаю, как это разрулить, оставлю этот вопрос. Будем заниматься только ее древом.

В это время телефон вибрирует, и я воспринимаю это как знак закончить ужин. Благодарю, иду в свою комнату и заваливаюсь на кровать.

Влада:

«Шик, Ли! Родители довольны, Алиса в восторге, а Коле даже досталась лепешка! Мне нужен этот рецепт!»

Я улыбаюсь так широко, как будто не я пару минут назад был мрачнее тучи. Столько восклицательных знаков! Наверное, весь лимит на день исчерпала. Усмехаюсь и набираю ответ:

«Они не задавали вопросов, кто приготовил?»

Влада:

«Думаю, их голова занята кучей других важных дел, так что нет»

А потом прилетает еще одно:

«Но, если ты в следующий раз приготовишь нам кимчи, то вопросы точно появятся»

Тут два момента. Она запомнила одну из главных корейских закусок, а второе — «следующий раз». У нас будет следующий раз. Значит, все прошло отлично. Я наконец расслабился и размяк на подушке.

Через пару минут моей эйфории в дверь постучал отец. Он никогда не нарушал установленные им же правила, не врывался в мою комнату без предупреждения. Так же делал и я.

— Входи, пап.

Он зашел и сел в мое кресло. Какое-то время мы сидели молча, подбирая слова и настраиваясь на разговор. Отец никогда не торопился начинать разговор, всегда действовал обстоятельно и с умом, не зря родители дали ему такое имя: Тхе-Ëн значит «спокойный» и «смелый».

— Я не прав.

— В чем?

Это не было попыткой добиться от меня большего раскаяния, нет. Отцу было действительно важно понять, в чем именно я себя ощущаю неправым, чтобы не додумывать, а строить диалог, зная все подробности.

— В том, что нагрубил маме, — я загибал пальцы, — в том, что поднял тему с именами и расизмом, в том, что высказал неуважение, отвергая свое имя, и в том, что затеял этот разговор за столом.

Мы с отцом общались на русском языке. Помню, что, когда я был маленьким, мама даже учила меня некоторым словам на корейском, но тогда я не знал, что все ее познания этими несколькими этими словами и заканчиваются. А отец какое-то время горел идеей, чтобы я был билингвом[1] , но работа не позволяла ему заниматься со мной самому. Возможно, это тоже то, что нам стоило бы обсудить, но я и так перешел все границы сегодня.

— И в том, что достал телефон за столом, — дополнил отец.

— Да. Точно. Больше не повторится.

— Влад, послушай, — папа удобнее расположился в кресле, которые было ему маловато — он был довольно крупным мужчиной, — и кресло жалобно захрустело. — Все так. И все же тебе не нужно чувствовать вину за то, что ты пытаешься разобраться в именах и наших с мамой поступках. Это непросто, когда родители из разных стран и культур.