Я принимаю приглашение присесть, мы обмениваемся ничего не значащими фразами, это как долгая прелюдия, чтобы перейти к сложному разговору, потому что на него нужен настрой и силы.

— Екатерина Павловна, пожалуй, вы несколько удивлены, что я заявился сюда спустя полтора года после аварии с вопросами о Роксане, и все же… В последнее время сестра настроена пессимистично, и я хотел бы узнать ваше мнение.

Екатерина Павловна, я уверен, не раз уже общалась с мамой, но она понимающе кивает и вводит меня в курс дела. Я различаю знакомые уже фразы «травматическая параплегия», «частичное повреждение спинного мозга», «молодой организм еще может восстановиться», «продолжать физиотерапию и эрготерапию», «сохранять оптимистичный настрой». Но это больше похоже на краткую сводку, чем на простой человеческий разговор.

— Моя сестра будет ходить? — выпаливаю я, прерывая уже непонятный мне поток фраз.

Врач смотрит на меня так, будто я глухой.

— Я понимаю, что ни черта не понимаю, — морщусь я. — Давайте на простом языке, пожалуйста.

— Я не могу дать гарантии, Максим Валерьевич. Все зависит не только от нас, но и от Роксаны, и от, так скажем, исходные данных после аварии.

— Есть ли какие-то сроки, ориентиры, проценты? Хоть что-то, кроме абстрактных фраз. Числа. С гуманитарными науками у меня не очень… — я не боюсь показаться глупым, потому что настроен разобраться и буду делать это любыми методами.

Она вздыхает и складывает руки на столе в замок.

— Понимаете, если говорить начистоту, обычно за полтора года реабилитации можно уже сделать какие-то выводы, отметить прогресс или плато, — я затаиваю дыхание. — Но дело в том, что физиотерапия не дает нам хороших результатов. Пока вообще никаких.

— Но… Дмитрий Евгеньевич вроде хвалил Роксану, я не раз слышал это от мамы.

— Это правильно. Он будет хвалить даже тогда, когда результатов нет, потому то никто не знает, когда случится прорыв. И случится ли вообще, — она откинулась на спинку стула и устало потерла переносицу. — Но шансы есть, отчаиваться пока рано, у нас еще полгода впереди. И мы будем продолжать делать то, что делаем. И верить в лучшее.

— А цифры? — тихо спросил я, заранее понимая, что, раз я их еще не услышал, значит, все не так радужно, как описывала мама.

Повисла пауза. Я буквально видел жгучее желание на лице врача послать меня куда подальше. Но я должен знать. Хотя бы примерно. Ладони вспотели в тягучем ожидании.

— Три процента, — выдохнула врач, — к благоприятному исходу. Еще через полгода отсутствия динамики мы будем менять курс с реабилитации на адаптацию к существованию в коляске на всю дальнейшую жизнь.

Я почувствовал, как все пульс бьет по вискам, а кровь застыла в жилах.

Три жалких процента?

Или три невероятно больших процента?

Много или мало?

Я слышал только одно: «три процента».

Когда на чаше весов стоит столь многое, как жизнь человека, любой ненулевой шанс значит очень много. Все мы знаем, что на другой чаше весов лежат те самые девяносто семь процентов, но как я могу думать о них, если есть те самые три?

— Роксана сказала, что чувствует, что не сможет ходить, видит по вашим глазам и по глазам персонала.

Врач задумалась и посмотрела в окно.

— Возможно, это действительно так. Кто лучше нее знает ее тело? Ей нужно перестроиться на более позитивный ход мышления.

— Я поговорю с ней.

— Поговорите, — она наконец отрывает взгляд от снега за окном и вновь смотрит на меня. — Полгода. У нас есть еще полгода, Максим Валерьевич.

Мама не стала расспрашивать меня о разговоре, оставив это на вечер. А я долго собирался, чтобы вернуть себе невозмутимый внешний вид. Позаигрывал с медсестрой, пошутил с Роксаной, взял на троих ужасно приторный кофе «три в одном» в местном автомате и несколько батончиков. Я делал, казалось, все то, что делал бы, не будь разговора с врачом, но Роксана слишком пристально наблюдала за мной. Так, что по спине бежали мурашки. Я не должен относиться к ней иначе, может, стоит даже разок «поддать ей под зад» в фигуральном смысле, чтобы… придать импульс и позитивное мышление. И пока я старался не думать слишком уж громко на обратном пути домой, Рокси вдруг спросила:

— Фокс, все плохо, да?

Тишина была такая густая, как самый сильный туман. Стоило бы, чтобы, исходя из всех моих ошибок, честность стала лучшей политикой, но я просто не мог так поступить.

Три процента.

— Нееет, что ты, — фыркнул я. — Сказали, что ты еще уделаешь меня в баскетболе. Вот я и грущу. Не хочу отдавать тебе первенство.

Сестра всегда восхитительно точно бросала мячи. Отец даже соорудил для нас баскетбольную площадку и кольцо во дворе. И Роксана, будучи на восемь лет младше меня, забрасывала трехочковые друг за другом. При этом она сидела на плечах у отца, но это не важно.

Вечером я вытащил Роксану в город, отмахнувшись от всякой помощи мамы и оставив ее одну в пустом доме. Я вооружился вкусняшками, теплым пледом и тем, а скорее — кем, кто мог бы согреть даже самое замерзшее и еле бьющееся сердце, — Алиной. Мы провели хороший вечер с вафлями и какао, повеселились в торговом центре, заглянув в известный магазин с посудой и текстилем для дома, где все еще было украшено к новому году. Мы фантазировали о том, как вся эта посуда и роскошные салфетки могли бы украшать наш общий дом, как Алина подавала бы запеченную курицу с апельсинами в этом керамическом противне, как Роксана включила бы этот стильный ночник с несколькими вариантами освещения перед чтением книг по вечерам, пока я бы готовил для них какао с маршмеллоу в цветных больших кружках с оленями.

Роксане очень понравился снежный шар, в котором под музыку крутилась маленькая детская карусель с лошадьми и мягко падал снег. Ценник явно был космическим, но, пока есть три процента, это не важно. Деньги — лишь средство для достижения целей. А цели у нас по-настоящему глобальные.

Глава 27. Разговоры о важном (Фокс)

Фокс

— Кошмары полностью ушли?

Татьяна вновь на своем месте. Это была наша вторая встреча после праздников, январь заканчивался, и я, честно говоря, надеялся, что, если так пойдет и дальше, мои визиты к психологу сведутся к минимуму. Не потому, что я считал это чем-то постыдным, нет, просто прекращение визитов к Татьяне и выход на какое-то плато свидетельствовали бы о том, что в голове моей наступил некоторый порядок.

— Да, — облегченно выдохнул я.

Татьяна победно вскинула кулак.

— Я рада!

Странная она женщина все-таки, но искренняя.

— И как ты сейчас себя чувствуешь?

— Вопрос на миллион.

— У меня миллиона нет, Фокс, — задумалась она, — но есть методики, способные тебе помочь. Мы здесь за этим.

— Я чувствую себя… — я медлил, пытаясь нормально и четко сформулировать свои ощущения. — Стабильно, я бы так сказал. Иногда лучше, иногда хуже. Иногда я радуюсь жизни, думаю, что счастлив, а в следующую минуту меня одергивает вина. И как будто я не имею право на счастье. Как-то так…

— Вина выжившего, — подытоживает психолог.

— Даже не знаю, что лучше. Кошмары или вина.

— Хорошо, что не приходится выбирать. Поверь, ты бы не смог сделать этот выбор, Фокс. Все закономерно.

Она снова писала что-то в своем блокноте, в нем, казалось, уже половина точно посвящена мне. Никто же не издаст это потом, да?

— Я понимаю, что ты чувствуешь. Тебе больно. Ты хотел бы оказаться на месте Роксаны и все изменить. Замечаешь ли ты, что Роксана злится на тебя за это? Или мама?

— Роксана — однозначно, нет. Меня, честно говоря, несколько удивляет такой уровень принятия ситуации в ее возрасте. Видимо, ее психолог отрабатывает на все сто.

— Поправлю тебя: она отрабатывает тоже на все сто. Ведь без ее желания ничего невозможно было бы.

— Точно.

— А мама?

Я вздохнул, и взгляд мой снова зацепился за это пятно на потолке.