Я должен был расстроиться, как и всякий подросток, чью идею считают недостаточно хорошей, хотя в голове она выглядит как план-капкан. Но я не расстроился. Я знаю, отец прав. И это не было законом нашей семьи, это просто всегда было так. Он был своеобразной путеводной звездой для нас всех, плывущих в маленькой шлюпке к жизни с пометкой «счастье».

Если делаешь, делай хорошо уже то, что умеешь, а остальное приложится со временем и возможностями. Я многие годы вникал в то, что делал отец, хвала богу, он не скупился никогда на объяснения. Он не был молчуном или человеком «себе на уме», наоборот, всегда дотошно объяснял все мелочи. К пятнадцати годам я мог сам полностью разобрать и собрать практически любую популярную тачку. А потом он пустил меня к мотоциклам…

Как бы я хотел вернуться в то время! Сколькому я еще мог бы научиться у отца, о скольком мог бы спросить! Но это невозможно. И не потому, что чертовой магии не существует. Нет. Дело в том, что, даже если бы я вернулся туда, то рано или поздно нужно было бы все равно его отпустить. А я бы не смог. Это равносильно тому, что самому погасить путеводную звезду и остаться в кромешной темноте, не имея понятия, куда дальше плыть.

В этом году я не стал поступать в универ. Это было бы глупо, безрассудно и неправильно. Я принял это решение почти сразу после смерти отца, и тогда оно было продиктовано эмоциями, непониманием, как жить дальше, и полной потерей опоры в этой жизни. Но с течением времени финансовая яма, куда мы катились довольно однозначно и быстро, ширилась, и стало понятно, что решение мое не столько эмоциональное, сколько необходимое в нынешних обстоятельствах. Я вышел на полный день в ту кафешку, «Молчание ягнят», в июне, после сдачи всех экзаменов. Но, черт, даже со всеми чаевыми выходило где-то сорок тысяч. Петр, владелец кафе, старался, как мог, для своих сотрудников, но этого все равно было для меня мало. Требуется, по меньшей мере, сотня тысяч в месяц, чтобы нам всем как-то существовать без активного лечения сестры. А если мама вдруг не сможет работать даже полдня, то требуется еще больше.

Это был самый неприятный момент, когда я наконец взял себя в руки и сел вместе с мамой на кухне анализировать расходы. Вы когда-то делали это? Фиксировали каждую покупку, чтобы внести ее потом в таблицу и посчитать все-все? Если да, то вы понимаете, что я лично не понимал, какого хрена так много. Мама только устало терла глаза после того, как мы внесли все расходы, а потом вовсе закрыла лицо руками и откинулась на спинку. Хотелось просто стереть это понимание из памяти, забыть то, что мы только что увидели, и жить дальше. Только у нас бы ничего не вышло. Столкновение с реальностью было неизбежным, лобовым. Забавная аналогия, да?

Долго думать о том, где я могу заработать такие деньги, не пришлось. Я решил, что стоит попробовать продолжить дело отца. И хоть я никогда не чувствовал себя достаточно опытным и уверенным в вопросе ремонта тачек и мотоциклов, но ведь когда-то стоит начать. Учитывая то, что я уже закончил часть работы за отца в последние месяцы. Это не были заказы — так, небольшая реставрация, какие-то его мини-проекты, которыми он занимался для души. Но я их доделал и продал. Так было нужно.

Неделю я занимался тем, что приводил гаражный бокс отца в какое-то подобие рабочего места: перебирал запчасти и инструменты, расчищал рабочий стол, смазывал и отмывал подъемник, частично переделал освещение. В соседнюю комнату, где периодически ночевал отец, обессиленный после работы ночами и днями, я не заглядывал.

Одним ноябрьским ранним утром, сестра приехала ко мне в бокс. «Ко мне» в бокс.

— Фокси, хочу услышать, а лучше увидеть, что ты копаешься в Додже. Потому что если нет, — она прищурилась. — Я вообще не понимаю, что ты тут делаешь в такую рань.

— Малявка, — оторвался я от перестановки шкафа для резины и дисков в другое место и строго взглянул на сестру, стараясь не выдать свое удивление ее внезапным появлением. — Зови меня «Фокс» — я смирился, правда, но «Фокси»! — Я не твоя лучшая подружка.

Роксана высунула язык и подъехала к двери в папину комнату. Выглядела она еще заспанной, волосы, заплетенные на ночь в тугую косу, торчали во все стороны, а сама она старалась прикрыть зевок, но бесполезно. Я посмотрел на часы: пять утра.

— Можно? — тронула она ручку двери.

Я пожал плечами. Я не заходил туда с тех пор. И, хоть я и обещал Рокси разобраться с Доджем, никак не мог найти в себе силы хотя бы посмотреть на тачку, не то, что отремонтировать. А на это тоже нужны деньги.

Сестра повернула ручку и толкнула дверь. Она с жутким скрипом отворилась, и на нас повеяло холодом, пылью и темнотой.

— Давай вместе? — с надеждой предложила Рокси.

И я молча зашел первым и зажег свет. Эта комната контрастировала с боксом: здесь был полумрак и минимальный набор мебели, пригодный лишь для ночевки и отдыха. Матрас на полу, уложенный на какую-то пленку, небольшой шкаф, два стула и маленький столик, на котором мы с отцом чаевничали раз на дню. Пара кружек с пакетиками заварки внутри так и остались стоять на подоконнике. Рокси сглотнула. Эта комната не выглядела живой, она словно застыла в прошлом, оставив мелкие, едва уловимые фрагменты нашей прошлой жизни. Как извержение вулкана Везувия с Помпеями, когда лава убивала все на своем пути, но одновременно сохраняя это же все для памяти предков. Мама тоже, похоже, сюда не заходила, иначе она бы не оставила все так. Наспех наброшенное на кровать покрывало, включенный в розетку чайник, механический будильник, который громко мерил секунды, магнитофон с откинутым кассетоприемником, словно вот-вот туда положат кассету, и рабочая одежда отца, небрежно лежащая на спинке стула.

Мы с сестрой переглянулись.

— На сегодня хватит, — коротко резюмировал я наши впечатления и подтолкнул ее обратно.

Но Рокси покачала головой, шумно сглотнула и двинулась вдоль комнаты к еще одной двери. Я напряженно выдохнул и поплелся следом, зная, куда она идет.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Нам нужно это сделать, Фокс. Раз ты еще не сделал этого один, значит, сделаем вместе, — сестра протянула мне руку, и я сжал ее.

Черт, не хочется этого признавать, но она права. А мне пора повзрослеть. В конце концов, это же просто тачка, ведь так? Это не символ смерти и не могила. И, если честно, ей тоже знатно досталось.

Сзади даже кажется, что Додж просто «отдыхает», но спереди… Я срываю ткань, и пыль проникает прямо в легкие наряду с воспоминаниями. Двигаясь медленно, я обхожу машину и настраиваюсь на то, что увижу спереди. Капот волной возвышается над лобовым стеклом, на нем красная краска, некогда привлекательная, теперь она где-то пошла трещинами, а где-то и вовсе отвалилась кусками. Деловое и некогда сосредоточенное выражение лица Доджа превратилось в месиво из стекла, железа и пластика. У него теперь нет лица, это даже не чертов Франкенштейн.

Додж Челленджер стоит как еще один застывший мемориал, как вечное напоминание о том, что нужно соблюдать скоростной режим, что нужно садиться трезвым за рулем, пристегиваться и так далее. Вот только…

— Забавно, что написали в газетах на следующий день, да? — Рокси читает мои мысли.

«Отец семейства превысил скорость и не заметил ребенка, выпрыгнувшего на дорогу. Экспертиза показала, что в его крови содержался алкоголь.»

— Долбанные журналюги. Они никогда не хотят ни в чем разбираться так, как следует. Алкоголь и скорость — излюбленные причины.

Воспоминания об этих газетных и новостных сводках злят меня. Это наглая клевета, которая не только выбила почву из-под ног, но и опорочила имя отца. Он не пил никогда.

Я касаюсь водительской двери пальцами осторожно, словно она еще может хранить какие-то воспоминания об отце и, как в фильмах, лавиной обрушит их на меня. Но ничего не происходит. Даже не знаю, что расстраивает меня сильнее. Я не заглядываю внутрь, быстро отвожу глаза.

— Ты обещал, что возьмешься за нее, — возвращает меня сестра к нашему уговору. — Свою часть сделки я выполняю.