— Это было так тяжело, красотка? — присутствие Микаэля вернулось.

Он потирает мне спину, пока я борюсь с тошнотой.

Микаэль. Линкольн. Линкольн. Микаэль. К их единым движениям придется привыкнуть. Даже если внутри него есть раскол, я тоже найду способ полюбить его.

Я поднимаю подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом, и даже в темноте ночи вижу, как сияют его глаза. Мои губы тянутся к его губам, и он наклоняется, даря мне мягкий, успокаивающий поцелуй.

Несмотря на желание Микаэля убить меня, он был единственным, кто давал утешение, когда мой разум терялся в тех темных уголках. Не важно, как сильно я пыталась блокировать это, ее образ запечатлелся в моей душе. В каждом кошмаре он был со мной. Каждый раз, когда я заново переживала то, что мой отец сделал с ней, Микаэль был рядом, утешая меня. Почти так же, как если бы он был со мной каждую ночь, помогая мне справиться с болью.

Я смотрю на него снизу вверх, мои глаза широко раскрыты и затуманены.

— Как кто-то может пялиться на тебя, если у него нет глаз? Я никогда этого не забуду.

За исключением того, что я это сделала. Я блокировала это годами.

— Мой отец открыл бутылку виски и всю ночь просидел внизу. Я подождала, пока он уснет в своем кресле, прежде чем прокрасться наверх.

Его тело шевелится подо мной.

— Потом ты поднялась наверх и жила своей жизнью, как будто ничего не произошло, не так ли, детка?

— Моя мама сидела за обеденным столом одна. Мы ели жаркое. Я до сих пор чувствую запах того, насколько оно было вкусным. И мама весь вечер напевала — я никогда не забуду её напевы. С тех пор она больше ни разу не напевала.

Чувство вины поглощало меня так долго, что в конце концов я полностью заблокировала эмоции. Или это так? Или я просто считала, что должна чувствовать вину за то, что наблюдала, как мой отец кого-то убивает, и не чувствовала. Возможно, я не знаю, на что похожа эта эмоция на самом деле.

— Недавно я кое-что выяснил. Кое-что, чего я никогда не смогу себе простить.

Он рисует круг на моей щеке, проводя пальцами вниз к губам. Его глаза вспыхивают.

— Что это? — спрашиваю я.

— Моя мать помогла ему разобраться с этим, и они оба смотрели, как судья Ремингтон Витал посадил отца Дэни за убийство той женщины.

Я никогда не прощу себя за то, что причинила Дэни такую боль. Если бы она знала это, она бы прикончила меня. Это уничтожило бы ее, или они убили бы ее.

Микаэль просто говорит:

— Это то, что они делают. Они заставляют вещи уходить, — его пальцы сжимают и впиваются в меня. — Иногда он бывал неаккуратен: я действительно удивлен, что его ни разу не поймали.

Я вздрагиваю, когда на нас налетает прохладный ветерок, и понимаю, что снова теряю его. Я поворачиваюсь к нему лицом, толкая его вниз, прежде чем он успевает остановить меня, и сажусь на него верхом, упираясь коленями в ледяную землю.

Его глаза. Это всегда его глаза. Они жестокие, сексуальные и такие чертовски опасные. Уравновешенный и напряженный, как скрипка, соблазняющий меня поиграть с ним.

Я встречаю его пристальный взгляд.

— Не делай этого, Микаэль.

Он склоняет голову набок, как будто мои жалкие попытки удержать его на расстоянии забавляют. Я знаю, что человеком, который разговаривал со мной последние несколько минут, был Линкольн, но теперь Микаэль вернулся — и с Микаэлем я могу играть.

Он моргает и изображает невинность.

— Что не делать, Саммер? Я просто остаюсь самим собой.

Я прижимаюсь к его растущей эрекции. Теперь он смотрит на меня как на психопатку. Тошнота прошла, теперь, когда я признала, что я ненормальная.

Меня разъедало чувство вины, а не его контроль над разумом. У него никогда не было контроля надо мной; он просто знал, что мои секреты убивают меня.

— Не покидай меня. Останься со мной. Пожалуйста. Справься со своим гневом. Не позволяй этому расколу снова овладеть тобой. Ты больше, чем эмоция, поэтому не позволяй этой эмоции определять тебя.

Его челюсть напрягается, но он выгибает бедра, когда я наваливаюсь на него сверху. Я стягиваю леггинсы и подталкиваю его штаны к бедрам, вытаскивая его эрекцию. Я, не теряя времени, погружаю его в себя, перекатываясь своим телом поверх его.

Я смотрю на него сверху вниз и просто дышу.

Впервые за много лет моя грудь не сдавлена. В животе нет ощущения, что в нем завелись блохи.

Я скачу на нем несколько минут и знаю, что он у меня в руках. Теперь мне просто нужно не дать ему потеряться в своем безумии.

Он хватает меня за бедра и переворачивает, наваливаясь своим телом поверх моего. Его губы изгибаются, рука находит мою грудь, и я вскрикиваю, когда он прижимает что-то холодное к моей шее.

Я обхватываю его ногами, запускаю пальцы в его темные волосы, и обмякаю под ним, выгибаю грудь и поворачиваю шею, чтобы у него был легкий доступ к ней.

— Если ты собираешься это сделать, сделай это уже, — насмехаюсь я. — Убей меня, черт возьми.

Он хватает меня за волосы и откидывает мою голову назад. Его глаза теперь дикие. Его яростный взрыв закончился: теперь у него медленные методичные движения, когда он серьезно обдумывает это. Я не прерываю зрительный контакт. Ни разу.

— Ты любишь меня больше, чем ненавидишь. Ты не убьешь меня.

Его глаза перемещаются, становятся пустыми, а затем снова перемещаются, отражая внутреннее смятение внутри него, заставляя его замолчать. Как будто их обоих нет, оставляя после себя пустую оболочку.

Мгновение быстро улетучивается, сменяясь приливом чистой, стальной ярости. Единственное, что я могу сделать, это попытаться помочь ему собрать все части себя воедино, и, надеюсь, это положит конец расколу.

Если я не смогу вытащить Микаэля, я умру. Я знала, что, приехав сюда, рискую, и я готова принять это.

— Сделай мне одолжение, — прошу я, когда ветер меняется и я слышу слабую музыку со склада.

— Что же, детка? — спрашивает он, играя с прядью моих волос.

Я действительно не знаю, кто скрывается за этими глазами.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, пока убиваешь, чтобы я могла, по крайней мере, кончить, пока ты это делаешь.

Все, что было дальше, размыто. Но в одном я уверена: он определенно что-то чувствует.

Я выгибаю спину и стону, когда он сильно входит в меня прямо в точку g. Затем он трахает меня снова и снова, хватая за горло и сжимая.

Мой мир затуманивается, и я очень медленно осознаю, что он убивает меня. Одно движение его большого пальца — и меня не станет. Чуть сильнее сожмёт — и я мертва.

Я растворяюсь в этом, в наслаждении умирания. Опьянение любовью и смертью одновременно. Оно течет сквозь меня, как змея, ползущая по саду к кусочку запретного плода. На вкус оно кислое, затем становится сладким. Это огонь, лед и спокойные мирные воды.

Он продолжает сжимать и трахать до того момента, когда мой живот нагревается, а оргазм нарастает, и я, наконец, нахожу свое истинное освобождение.

Это мое истинное возрождение.

Меня накрывает волна оглушающей слабости, и я начинаю терять сознание. Я не просила этого; я не просила его. И впервые я думаю, что трахнула ту тень, что живёт в нём, — и, что важнее, мне кажется, ему это понравилось.

САММЕР

Мы лежим спутанным клубком на холодной земле уже полчаса, и лёгкий иней уже окружил нас. Как только он кончил внутри меня, его тело обмякло, и он затих. Он раскинулся поверх меня, а я закрыла глаза. Лишь его ровное дыхание говорит о том, что он всё ещё здесь, в своём сознании. Его тело обвилось вокруг меня, и, хотя мне холодно, я никогда не чувствовала такого тепла.

Он не убил меня, но был чертовски близок к этому.

Я боюсь пошевелиться, боюсь увидеть, что от него осталось после всего, что он пережил этой ночью. Секунды идут, и луна плывет по чистому небу. Я понимаю, что он должен отвести меня в Орден, и я не знаю, что делать с Мисти.