— Мне очень жаль, Талия. Так лучше? Или мама?

Она стряхивает пылинку со своего красного пиджака, полностью успокоенная теперь, когда верит, что я не убью ее при таком количестве свидетелей прямо за дверью.

Она делает глубокий вдох.

— Ни один ребенок не должен быть свидетелем того, что ты видел. Ты не должен был этого видеть. Твоя мать была избрана для более великой цели. Ее душа обрела покой: она с Ним. Тебе нужно успокоиться.

Рычание срывается с моих губ, и она отшатывается.

— Я вернулся не для того, чтобы говорить о своей матери.

Ее глаза сужаются.

— Так почему ты вернулся? Почему ты здесь, Микаэль?

Я нежно касаюсь своих губ. Ее аромат сохраняется. Мою кожу покалывает с того краткого момента, когда я контролировал ситуацию, когда я снова стал хозяином своего тела.

— Я хочу Саммер. Она моя, и именно ее я хочу убить.

Я не могу лгать. Она — единственная причина, по которой я не отпустил себя полностью.

Месть, любовь, ненависть, одержимость.

Я больше не знаю, кто есть кто. Она определяет мою реальность. Никто другой в этом мире не имеет такого значения, как она.

Талия моргает и несколько секунд тупо смотрит на меня. Она не знает, что мы сделали. Ночные визиты, годы манипулирования Линкольном ее разумом и моя одержимость ею — все это ей неизвестно. Она совсем не знает своего лучшего ученика, своего сына.

— Тогда ты получишь ее, — говорит она. — Но только когда придет время. Но ни при каких обстоятельствах ты пока не должен убивать ее. Ты понимаешь? Этот кампус не может иметь дела с еще одним Безликим. Я не позволю тебе быть таким, как Кевин. Я скорее разорву твою душу на части, чем позволю разрушить то, что я защищала с детства. И тебе не понравятся новые методы, которые я использую для контроля над своими пациентами.

У меня сводит челюсть, и я улыбаюсь.

— Слишком поздно, Талия. Я уже — Он. Ты сделала меня Им, когда прислала мне тех хорошеньких девочек.

Она ответственна за это. Она меня вынудила. Она искушала меня приманкой, проверяя мою решимость. Я понятия не имею, откуда она их взяла. Все блондинки и все хорошенькие. Все они были похожи на мою мать. Она создала обстоятельства и поместила их в лабиринт, где мышь охотилась только за приманкой.

Я был так молод, что едва помню подробности. Просто это удовлетворило мою потребность.

Я старался этого не делать. Каждый раз, когда я видел их связанными на своей кровати, я сворачивался калачиком как можно дальше от них. Через несколько мгновений она включала музыку, и я отключался. Когда я приходил в себя, доктор Гарсия что-то писала в блокноте, на ее губах играла улыбка, как будто я был ее маленьким домашним любимцем. Они были мертвы — на самом деле, даже больше, чем мертвы: они были похожи на тертый сыр.

Потом она заставляла меня убирать беспорядок.

Мне было тринадцать, когда я убил в первый раз.

Она подходит ко мне и прижимается губами к моему лбу.

— Не думай, что я не позволю, чтобы тебя посадили. Я люблю тебя, Микаэль, как своего сына, но это к лучшему.

Она лезет в свою сумку, достает лист бумаги и что-то пишет на нем, затем кладет его на стол.

— Скажи Линкольну, если он меня слышит, чтобы он принял это лекарство. Верни его и верни себя в свою клетку. Ему скоро нужно защищать диссертацию.

Она вздыхает, когда мои пальцы сжимают бумагу. Ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.

— Ты создал Линкольна не просто так. Он на пороге величия, и с ним мир становится лучше. Все, что ты делаешь, это создаешь хаос: из-за тебя его отправят в сумасшедший дом. Ты нездоров, Микаэль. Ты не знаешь, как должным образом функционировать в обществе.

Я восхищаюсь ею. Лицемерие всего, чем она является и за что выступает. Лицемерие мира, в котором мы живем... Мира, который я никогда не пойму.

Я хмурю брови.

— Я думал, тебе нравится хаос, Талия Гарсия. Страж порядка.

Она проводит рукой по линии моих волос, как делала, чтобы успокоить меня в детстве.

Ее пациент.

Так же, как это делала моя мать.

— Просветление обретается в вечном танце порядка и беспорядка, контроля и освобождения. Тебя нужно контролировать, Микаэль. Мир еще не готов к тебе.

Я не уверен, когда это произошло, но ножницы теперь в моей руке и прижаты к ее шее. Я играю лезвием и встречаюсь с ней взглядом.

— Ты должна была сделать меня лучше, — говорю я, когда в глазах появляется тусклость. — Ты не сделала меня лучше, доктор.

Вместо этого она безжалостно вбивала слепую ненависть в каждый уголок моего сознания. Каждый день запечатлевала свое священное писание в моем черепе, как будто она высекала свою темную эмблему в моей душе.

Ненавидеть. Убивать. Ненавидеть. Убивать.

Я был ребенком, когда ее приставили ко мне. Осиротевший, одинокий и травмированный, а теперь она хочет загнать меня в угол?

Она знала, кто я. Она была там, когда это произошло. Это она нашла меня и позаботилась о том, чтобы ее назначили к моему делу.

Она протягивает свои руки и обхватывает мое лицо. Хотя они всегда были мягкими, как прикосновение матери. И я полагаю, что она самое близкое мне существо в качестве матери. Но я не сияющий свет в ее мире.

Линкольн был и всегда будет ее любимцем.

— Оглянись вокруг. Посмотри, какую жизнь он создал для вас. Просто расслабься, наблюдай и наслаждайте этим. Это все и твое тоже. Испытай то, что он делает, без помех. Трахни эту девчонку до беспамятства, мне все равно. Получить второй такой шанс — это подарок. Тебе действительно повезло.

Я ударяю кулаком по столу, когда она отворачивается и направляется к двери.

— Он даже не чувствует, — выплевываю я в ее сторону, и она замолкает. — Он ненастоящий, ты, тупая сука. Он оболочка, которую я создал.

Она лишь наполовину поворачивает голову.

— Для твоего же блага держись подальше от девушки до церемонии. Она принадлежит Ему, а не какой-то недоразвитой сироте.

Я издаю рычание.

Она поднимает подбородок.

— Ты доставишь ее тело в ночь церемонии, и на этом все закончится. Не связывайся со мной, Микаэль.

Она исчезает в той же темноте, что и Саммер, щелкая каблуками, направляясь в башню в которой прячется.

Я сглатываю подступающую к горлу желчь. Каждая частичка меня хочет последовать за ней, связать ее, съесть и выплюнуть. Я закрываю глаза, когда голос Линкольна возвращает меня к здравому смыслу, и я отпускаю свои щиты, не давая ему войти.

Это начинается с легкого звона в моем ухе. Я не сопротивляюсь ему. Я избавляюсь от постоянного перетягивания каната и психотического увядания, к которому он привык.

Я сильный. Он знает, что я сильный.

Так что вопрос в том, что, черт возьми, он собирается с этим делать?

— Нам нужно поговорить, Микаэль, — мысленно произносит он.

Я смотрю на свое отражение в окне, на Линкольна, смотрящего на меня в ответ. Я хватаю очки и надеваю их обратно на лицо, пока мое зрение затуманивается, а его становится четким.

— По поводу чего?

Я улыбаюсь, зная, почему он злится. Я воспользовался его лучшим моментом, как раз в тот момент, когда он собирался кончить.

— Насчет Саммер.

Я выстреливаю эмоцией прямо ему в позвоночник, растворяясь в бездне. Позволяю ему хоть раз почувствовать то, что чувствую я, — худшую эмоцию в человеческом сознании.

Ревность.

САММЕР

Я весь последний час была погружена в свой учебник, лишь изредка ощущая прохладный ветерок, обдувающий мою щеку. Пять дней слились в один с момента моего последнего общения с ним. Сейчас пятница.

Я трахнулась с Линкольном, или Микаэля, или кого там еще в понедельник. На этой неделе я видела Линкольна в классе только один раз, в среду, и он проигнорировал меня. Тишина оглушает.