Он затаил дыхание, наблюдая, как я держу осколок, и наклоняется к моему уху, дразня губами.

— Я хочу, чтобы ты убила ее, красотка.

Он отступает от меня, один медленный шаг за другим. Наблюдает за мной, ждет, его глаза подергиваются.

— Вот почему я взял ее. Чтобы мы могли отдать им ее тело и, наконец, быть вместе.

Я перевожу взгляд на Мисти, которая застыла совершенно неподвижно. Ее глаза широко раскрыты и покраснели, как будто из них течет кровь. Я смотрю на Микаэля, который наблюдает за мной. Его лицо по-настоящему нейтрально, и на мгновение мне кажется, что я смотрю на Линкольна.

Затем... он бросается вперед.

И я, блядь, бегу...

САММЕР

Кровь.

Её много, она стекает по руке, пока я несусь сломя голову в тёмную ночь, в чащу леса. В меня вбили слишком много адреналина — и я заледенела, чтобы чувствовать боль. Я не уверена, что это моя кровь: там, наверное, смешалась и его, потому что я поранила его. Я помню, как вонзила ему в грудь тот самый осколок, обратив его же оружие против него.

Все, что я знаю, это то, что у меня наконец появилось желание сбежать.

Над сорной травой клубится густой туман, отчего призрачный свет отражается от деревьев. Я не оглядываюсь: я бегу вперед, скользя по мокрой земле и падающей листве у моих ног. Я прыгаю в высокую траву, не смея оглянуться, и в конце концов, шатаюсь и падаю за большой пень, подтягиваю колени к груди и просто... прячусь.

Коварная тошнота нарастает в моем животе, заставляя меня биться в конвульсиях.

Я вспоминаю все, что прочитала об этом состоянии, пытаясь понять Микаэля и то, что с ним случилось.

Это существо, которое появляется внутри него, должно быть эмоциональным фрагментом в его сознании. Эти фрагменты могут отделяться и создавать живых существ. Эти расколы не знают границ и не испытывают страха. У них нет сознания, нет идентичности, и есть только одно воспоминание, одна эмоция.

Единственная цель.

Однако они могут быстро набирать силу, чем дольше им дают расти. Вначале у этого раскола была лишь небольшая вспышка разума, но чем дольше он остается неуправляемым, тем больше он растет, доводя всю систему до исступления. Без Линкольна, удерживающего все это вместе, этот раскол берет верх.

Это движущая сила, стоящая за тем, почему Микаэль убивает. По своим функциям он, должно быть, противоположен Линкольну. И это было здесь все время, скрываясь в контурах его сознания. Гноилось, росло, продвигалось вперед.

Ночь застыла в безмолвии, и я дрожу, затаив дыхание, слишком боясь выдохнуть, вдруг он меня услышит.

Я чувствую его присутствие, как будто оно живет внутри меня.

Его шаги окружают меня, и облако движется по небу, заставляя луну отбрасывать тяжелое, зловещее сияние, как будто ночь действительно на его стороне.

Порыв ветра шелестит листьями.

Он играет со мной. Он мог бы легко поймать меня, но позволил сбежать. Мою руку пронзает пульсирующее ощущение, и я инстинктивно прикрываю рану, только чтобы увидеть, что моя ладонь покрыта кровью.

Щелкающий звук, как будто он тикает языком в часах. Обратный отсчет...

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

— Саммер… — поет он завораживающим голосом, и его шаги раздаются в ночи. — Это я, детка. Это Линкольн. Где ты?

Линкольн...

Но от его мрачного, злобного тона у меня мурашки бегут по спине.

Его голос звучит так спокойно, так похоже на Линкольна — и совсем не похоже на голос, который я только что слышала на складе. Острая боль поселяется в моей груди. Я стою неподвижно, не в силах пошевелиться, потому что сомневаюсь, что это действительно он.

Бесчувственный придурок.

Наступает долгая пауза, прежде чем он говорит самым сексуальным голосом, который я когда-либо слышала:

— Давай, Саммер, я думал, это то, чего ты хотела?

Несмотря на все мои усилия вести себя тихо, я делаю глубокий вдох, и это все, что ему нужно, чтобы обнаружить мое укрытие. Он обходит дерево и смотрит на меня сверху вниз, с его руки капает кровь. Жестокая улыбка появляется на его губах сквозь маску, которую он носит.

Я смотрю на него снизу вверх, и в его глазах, сияющих сквозь черные щелочки, больше нет никакого подобия человечности. Зло внутри него просачивается сквозь его кожу, как будто оно живет в волокнах его маски.

Пугающий фрагмент исчез: он вернулся к нормальной жизни, но я все еще не узнаю его.

— Пожалуйста, — хнычу я, сворачиваясь в клубок на земле перед ним.

С наклоненной головой и горящими глазами кажется, что Микаэль постепенно обретает контроль.

— Пожалуйста, что? — отвечает он. — Чего ты хочешь, Саммер?

Его голос снова заметно меняется.

Я опускаю голову.

— Просто отпусти меня.

Я дрожу, когда он проводит пальцами по моему лицу.

— Ну, это меня смущает, детка, потому что ты проделала весь этот путь, чтобы увидеть меня, так почему я должен тебя отпускать?

— Я пришла забрать Мисти. Ты должен отпустить ее, Микаэль. Она не имеет к этому никакого отношения. Я не собираюсь ее убивать.

Он делает глубокий вдох и облизывает губы, как будто представляя ее мертвой. У меня мурашки бегут по коже, когда я думаю о ней с ним. Меня совершенно тошнит от осознания того, что его руки касались ее в любом качестве.

— Ты поэтому пришла? Чтобы спасти Мисти? Ты наконец-то почувствовала что-то в своем холодном сердце?

Ну вот, он снова называет меня лгуньей. О чем я вообще лгала?

Меня захлестывает волна гнева.

— Я чувствую разные вещи. В отличие от тебя, у меня есть совесть.

Он только смеется.

— Саммер, Саммер, Саммер. Я тоже кое-что чувствую. Я чувствую все. Каждую секунду твоей гребаной идеальной жизни я ощущал, как во мне растет ненависть к тебе. Мой гнев вскипает всякий раз, когда я вижу твое лицо.

Моя грудь содрогается, и я буквально задыхаюсь от слов. Он приседает, чтобы его глаза были на одном уровне со мной.

— Ты все еще не понимаешь всей фундаментальной части того, что делает тебя такой уникальной, не так ли?

Он наклоняется так близко, проводит рукой по моей ране, смешивая нашу кровь. Даже в психотическом состоянии он все равно пахнет восхитительно, божественно.

Каким я помню его в своих снах, даже с этим запахом дерюги.

— Твоя совесть не имеет ничего общего с тем, что ты чувствуешь. У меня тоже есть совесть, детка. У всех она есть. Совесть — это просто отражение знания, которое ты считаешь правильным или неправильным. Это внешний фактор, Саммер. Не более того.

Я тяжело сглатываю, ненавидя то, что в его словах столько смысла. Ненавидя то, насколько он похож на Линкольна. Это искаженная версия Линкольна с элементами Микаэля, и этот раскол смешан.

Он продолжает:

— Ты могла бы спасти бедняжку Кайли. Ты могла бы спасти Гранта, и ты могла бы спасти Мисти. Ты могла бы предупредить ее или рассказать кому-нибудь.

Я вскидываю на него глаза. Я не хочу отвечать.… Произнося это вслух, я становлюсь такой же плохой, как мой отец.

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке.

— Ты влюблена в меня, детка. Не так ли?

Я замираю на мгновение, когда бабочки порхают у меня в животе.

— Да, — шепчу я.

— И именно поэтому ты не выдала меня полиции, да?

— Все это так неправильно.

— Ты объясняешь свою любовь ко мне, Саммер. И при этом ты позволяешь ужасным вещам происходить с невинными людьми, точно так же как твой папа делал со своей наукой. Он изучал страх, и что может быть лучше для его понимания, чем создать его самым отвратительным способом?

При упоминании моего отца у меня вырвался тихий всхлип.

Он ерзает рядом со мной, глядя на меня сверху вниз.

— Ты плачешь из-за него… Даже зная, что он сделал и кем он был, ты все равно любишь его. — Это не вопрос.