— Он был моим отцом, Микаэль. Он был для меня всем. Он все, что я знала.

Что-то в нем ломается. Мой отец заставляет его ломаться, точно так же как я заставляю его ломаться. Сплит появляется снова, и его глаза излучают это ужасающее мерцание.

— И вот ты здесь, идешь по его стопам, — его голос становится демоническим.

Я не думаю, что это возможно для человека. Но он здесь... Все трое вместе взятые, смотрят на меня сверху вниз.

Он подталкивает меня локтем.

— Встань на колени. Мы закончили разговор.

Само количество гнева, исходящего от него, усиливает мой страх еще на десять пунктов.

Напряжение в моем теле становится мучительным, когда я поднимаюсь на колени и кладу руки на его мускулистые бедра, словно боготворю его.

Приближаются мои последние минуты, и я так возбуждена, как и предполагала.

Он замечает, потому что его взгляд опускается к моей груди, затем к губам, прежде чем снова встретиться со мной взглядом. На этот раз он хватает меня за горло, его губы легким дуновением касаются моей кожи.

— Микаэль, я люблю тебя, — тихо выкрикиваю я, прежде чем у него появляется шанс сжать мою шею.

Его глаза находят мои и заметно смещаются, смягчаясь и расширяясь.

— Ты гребаная лгунья! — рычит он. — Ты меня не любишь. Тебе нужна только та часть меня, с которой общество может справиться. Это не я.

— Я действительно люблю тебя, Микаэль, — умоляю я, отчаянно желая, чтобы он поверил мне.

Он снимает маску и закрывает глаза.

— Ты хочешь знать, скольких людей я убил?

Я замираю и жду, переводя дыхание, и он открывает глаза, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Десять. И я не могу обещать тебе, что их не будет больше. Мой гнев — такая же часть меня, как и моя любовь к тебе.

У меня перехватывает дыхание. Десять? Десять!

Мои руки находят его, которые все еще сжимают мое горло. Он не оказывает никакого давления... по крайней мере, пока.

— Я серийный убийца. Это течет в моих венах: это часть моей души.

— Это неправда, — шепчу я, когда он прижимает меня еще сильнее к земле. — Линкольн сказал мне, что единственными людьми, которых ты убил, были те, кого доктор Гарсия оставила тебе. Ты был ребенком, Микаэль, и она была больна, поступая так с ребенком.

Что, черт возьми, не так с этой женщиной? Зачем детскому психологу заниматься этим?

Он проводит рукой по моей щеке, заставляя меня посмотреть в лицо тому, что скрывается под ней.

— Я убил того ублюдка, который лапал тебя весь семестр, и я бы сделал это снова. Он собирался трахнуть тебя сегодня вечером, хотела ты этого или нет. Я наблюдал, как он изнасиловал девушку в туалете кампуса две недели назад — он и двое его товарищей по команде. Меня никто не заставлял, не было никаких условий: это был только я.

Я сжимаю губы.

— Микаэль...

Его голова дергается, но тело неподвижно. Оно вибрирует, как будто он из другого мира. Я понимаю, что это слияние. Линкольн, Микаэль и эта раздвоенность гнева сливаются в одно целое.

— Ведь это все еще твое имя, не так ли? — тихо спрашиваю я.

Его тело вибрирует, как будто сплит хочет выйти и поиграть.

— Жаль тебя разочаровывать… Я всегда был Микаэлем.

Мои руки сами собой обхватывают себя, и я дрожу, понимая, что Микаэль выздоравливает после того психотического срыва, в котором он побывал, и я позволяю себе расслабиться, больше не цепенея от слепого страха. Как будто все мои психосоциальные чувства за последние пять минут притупились. В конце концов, я лежу на холодной земле.

Он проводит ладонью по моей руке, затем притягивает меня к своему телу, чтобы согреть, и обнимает меня.

— Ты замерзла, да, красотка?

После всего этого, после всего, через что мы прошли… теперь он заботится о моем благополучии. Мои зубы стучат, мое тело прижимается к нему, и через несколько долгих секунд я смотрю на него. Его бледное лицо, его великолепные глаза. Свет, исходящий от них.

— Если я все еще могу любить своего отца несмотря на то, что он сделал, почему ты думаешь, что я не способна любить и тебя тоже?

Он делает паузу, прежде чем сказать:

— Потому что я не привлекателен, — он дрожит, напоминая мне, что он всего лишь человек. — Она любила меня недостаточно сильно, чтобы остаться.

Я опускаю голову на землю, в этот момент совершенно неподвижная. Если Микаэль не оборвет мою жизнь, возможно, это сделает эта холодная морозная ночь. Воспользовавшись коротким моментом, я закрываю глаза и ценю его присутствие. Мой взгляд блуждает в темноте, когда я кладу голову на сгиб его руки, наслаждаясь его успокаивающим теплом.

Внезапно какой-то образ вторгается в мои мысли, заставляя меня слегка оттолкнуться.

— Было кое-что, что я увидела давным-давно, еще в детстве, — признаюсь я.

Он приспосабливается, терпеливо ожидая, пока его сердце колотится, а ветер свистит над нами. Постепенно воспоминание проясняется, выкристаллизовываясь в моем сознании.

— Продолжай, — говорит он.

Он продолжает обнимать меня, когда я поворачиваюсь к нему лицом, и я снова прижимаюсь к нему.

— Я всегда знала, кем был мой отец. После этого я лгала себе и всем остальным, но в глубине души… Я знала.

Я не отрываю от него глаз.

— Что ты помнишь, детка? Расскажи мне все подробности того, что ты видела.

Воспоминание почти убивает меня, когда оно всплывает в моем сознании, недостающий фрагмент всего этого. Я блокировала его. Годами я не могла вспомнить этот момент. Это мрачное воспоминание, запертое в моей голове, начало отравлять мой разум.

— Это женщина… — тихо говорю я. — Она лежит на диване, и она связана в моем подвале. Мой отец навис над ней, что-то ласково говоря, таким, каким я его помню. У него в руке был блокнот, и он разговаривал с ней. Он объяснял все, что делал, как будто хотел убедиться, что обстоятельства идеальны. Он просто продолжал записывать.

Сейчас меня обнимает Линкольн, или, по крайней мере, такова его сущность. Я могу сказать. Я расслабляюсь, когда он проводит большим пальцем по моей щеке.

— Где ты была?

— Я пряталась под лестницей, — мой язык заплетается, как будто я не могу нормально говорить.

Его пальцы начинают ласкать мою кожу.

— Продолжай. Выброси это воспоминание из головы, детка. Тебе станет лучше.

Яд. Тошнота. Моя тьма.

— Я очень мало ее помню, но я помню, как она была напугана — я никогда не видела никого настолько напуганным. Она не кричала, и я помню, как подумала: почему она не кричит? Но она не издала ни звука.

— Твоя мать... Где она была?

— Моя мама была наверху, готовила воскресный ужин. Мы всегда ужинали по воскресеньям.

Моя рука находит его бедро, и я провожу пальцами по его мускулистой ноге. Он обнимает меня за талию, когда я начинаю дрожать.

— Я не знала, на что смотрю, — говорю я ему, чувствуя, как слезы щиплют глаза.

Я не утруждаю себя вытиранием их, потому что вся измазана кровью.

— Мой отец вырезал ей глаза, и я наблюдала, как он это делал. Затем он поставил ее в позу и сфотографировал. Она была мертва, но продолжала смотреть на меня. Даже когда у нее не было глаз, она продолжала смотреть на меня. Я просто сидела и смотрела, как мой отец убирает беспорядок.

Мой голос срывается.

— Она просто продолжала смотреть на меня, и я подумала… Я подумала...

Я дрожу. Я не могу закончить предложение, и мой голос полностью прерывается.

Его губы касаются моего затылка.

— Что ты подумала, Саммер?

Я прерывисто вздыхаю, потом еще раз. Наконец, я достаточно спокойна, чтобы сформулировать свои слова.

— Мне показалось, что она выглядела симпатично.

Я чувствую странное электрическое жужжание под кожей. Тошнотворное, бурлящее ощущение возвращается в мой желудок. Я делаю резкий вдох, выдыхая весь воздух из легких. Почти, как если бы я вдохнула эту ядовитую смерть в своем подвале и теперь, годы спустя, наконец-то изгоняю ее.