У нее нет ни метки, ни демонических притязаний на него, но он все равно убил ее.

Влажная земля вдавливается в кожу, пока я лежу под скрюченными ветвями деревьев-скелетов, а ледяной ветер свистит в их голых сучьях. Парк — популярное место для бегунов, и я часто вижу людей, выгуливающих своих собак, или даже пары, отправляющиеся на ночное свидание. Одетая почти во что попало, я излучаю отчаяние, а не жажду крови, оказавшись в положении, которое крайне унизительно и уязвимо, когда любой может пройти мимо и увидеть меня.

Рвотный позыв подкатывает к горлу, колени подкашиваются, и я оседаю на землю под тяжестью шока. Я пытаюсь осознать, что только что произошло, и почему я это сделала.

Ничего. Я ничего не чувствую, но меня должен был захлестнуть вихрь эмоций — ужас, гнев, печаль. Я должна испытывать угрызения совести перед девушкой, которая только что рассталась с жизнью из-за какой-то извращенной игры, в которую мы с ним впутались. Вместо этого нет ничего, кроме зияющего отчаяния.

Очевидно, я не в своем уме или теряю его фрагменты. Как будто он крадет каждую частичку меня, кусочек за кусочком, час за часом.

Наконец, я натягиваю на себя плащ, как раз в тот момент, когда по мне слегка барабанит дождь, и заливаюсь смехом.

Возможно, я дочь серийного убийцы, и меня так заводит мысль о том, что преследующий меня парень — его убийца-подражатель, что я готова закричать. У меня так много вопросов — о себе, о моем отце, о нем. О том, почему он лжет о своем имени.

Мимо проходят несколько человек, их взгляды задерживаются на мне, когда я спешу мимо, опустив голову, с пересохшим ртом. Я рада, что их не было здесь две минуты назад, когда я пыталась стать его сексуальным темным архангелом, распиная себя самым отвратительным образом. Теперь я просто выгляжу как сумасшедшая беловолосая девчонка в плаще с чрезвычайно набухшей киской.

Одинокая массивная туча расходится, открывая полную луну, которая бросает потусторонний свет сквозь деревья, пока шторм продолжается. Мое сердце такое же ледяное, как морозный воздух, и я, наконец, понимаю очарование этого города и то, как глубоко он может вонзить в тебя свои когти, если ты позволишь ему.

Так погибли все остальные, кто пропал без вести в этом месте? Они пожертвовали собой ради Ордена?

Я не так уж далеко от дома, так что мне не требуется много времени, чтобы поспешить домой по скользкому тротуару. Я открываю дверь, и, к счастью, Дэни и Мисти в своих комнатах и не видят меня голой под этим пальто.

Я быстро принимаю душ, чтобы смыть с себя грязь, и, добравшись до своей комнаты наверху, закрываю жалюзи. Я надеваю большой свитер, чтобы не замерзнуть. Потом я сворачиваюсь калачиком в постели и думаю о Кайли.

Он дразнил ее так же, как дразнит меня? Неужели он проводил с ней ночи, разговаривая по телефону, помогая с домашним заданием и рассказывая, какая она великолепная?

Прикасалась ли она к себе ради него? Прикасался ли он к ней?

Мой желудок горит, а челюсти сжимаются от всех этих вопросов без ответов. Жжение пронизывает мое тело почти до каждой косточки, как будто моя кожа охвачена огнем. Я никогда не чувствовал себя более живой, чем в этот момент.

Телефон заливается звонком в моей руке, и на экране всплывает имя Тень. Окружающий мир замирает, когда я опускаю взгляд на экран. Я делаю глубокий вдох и принимаю вызов.

Настоящая смерть. Настоящая кровь. Есть настоящий убийца.

С трудом сглатывая, мне удается унять сердцебиение, и я провожу пальцем, чтобы ответить.

— Какого хрена тебе надо? — я огрызаюсь на него.

Я не могу притворяться, что не хочу его каждой частичкой своей души, и все же я так чертовски зла на него.

Его голос мрачен и расчетлив.

— Я хочу поговорить о твоей морали, детка, — отвечает он без колебаний. — Похоже, тебе ее не хватает.

Я мгновенно узнаю голос Линкольна, а не какую-то призрачную версию, обитающую в его сознании.

Я тяжело дышу. Один звонок — и я получу защиту всего кампуса. Я могла бы прикончить его, разрушить его карьеру еще до того, как она начнется, и сделать репортаж, о котором будут говорить следующие пятьдесят лет. Сейчас мое сердце выпрыгивает из груди. Я больше не хочу этого. Не могу поверить, что когда-то думала, что хочу.

Я думаю о мертвом теле Кайли, о том, что он убил ее, и борюсь с влагой, нарастающей у меня между ног.

— Ты убил ее, — шиплю я. — И ты хочешь поговорить со мной о гребаной морали?

Он вздыхает, его голос смягчается.

— Я хочу поговорить о твоей морали, Саммер, а не о своей. И хочешь верь, хочешь нет, но я пытаюсь защитить тебя.

Я сжимаю телефон так сильно, что костяшки пальцев белеют, а руки начинают дрожать.

— Что, черт возьми, это вообще значит? — мне удается прошептать. — Защитить меня от кого? От кого ты пытаешься защитить меня, Линкольн?

— Саммер... Мы можем поговорить о том, что ты чувствуешь прямо сейчас?

Требуется минута, чтобы мое бешено колотящееся сердце успокоилось. Он хочет обсудить мои эмоции или отсутствие тех, которые я должна испытывать?

— Что? — спрашиваю я его, вытирая нос тыльной стороной ладони.

Не может быть, чтобы он не слышал, как я плачу, и, должно быть, я кажусь ему жалкой.

Тем не менее, он, как всегда, терпелив, ему интересно, что я испытываю.

— Детка, расскажи мне о каждой эмоции, которую ты испытываешь. Ясно, что ты злишься и ревнуешь, но что еще ты чувствуешь? Я думаю, сейчас самое подходящее время для тебя поразмыслить. Какая самая первобытная эмоция внутри тебя?

Мое тело расслабляется — его голос умеет делать это. Никогда не бывает ни осуждения, ни насмешливого тона, ни стыда: просто спокойствие, хладнокровие и успокаивающая уверенность в том, что он здесь.

Он всегда был здесь.

Звук его голоса — это все: все, что мне нужно. Я задыхаюсь от своих слов, так много мыслей и чувств. Я отчаянно хочу, чтобы он был сейчас передо мной. Я хочу, чтобы он был внутри меня.

— Скажи мне, детка.

Я поджимаю ноги и провожу руками по интенсивной пульсации на внутренней стороне бедра. Прямо сейчас я довольна. Мое сердце трепещет, в животе покалывает, а колени слабеют. Я доверяю ему больше, чем следовало бы, потому что все логичное должно быть противоположно тому, что я чувствую.

Я стою на коленях перед этим человеком.

— Любовь, — шепчу я. — Думаю, я влюблена в тебя. Мне кажется, я влюблена в тебя с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.

Он не отвечает, но я и не думала, что он ответит. Проходит мгновение, затем другое, и все, что я слышу, — это учащенное сердцебиение, ветер, усиливающийся снаружи, и темное присутствие зла на другом конце этого телефонного звонка.

— Я хочу тебя видеть, — говорю я ему. — Мне надоело все время просто разговаривать по телефону.

— Это не может произойти прямо сейчас, — спокойно говорит он.

— Почему?

— Думаю, ты понимаешь почему.

Нет. Я не понимаю почему. Ни в малейшей степени.

Я подношу руку ко рту, и на мгновение теряю способность дышать.

— Я сделаю все, чтобы увидеть тебя, — скольжу рукой к животу, хотя пальцы, сколько бы я ни давила, уже не могут унять боль. — Я позволю тебе делать со мной все, что ты захочешь, — выдыхаю я.

Долгая пауза, и я задаюсь вопросом, там ли он еще. Затем он говорит голосом, который я узнаю, но он мрачнее, резче и звучит как в моих ночных кошмарах:

— Скоро увидимся, красотка.

И с этими словами линия обрывается.

ЛИНКОЛЬН

Полдень понедельника, и я только что закончил свою третью встречу за день, и единственная причина, по которой я все еще здесь, — это то, что я жду Саммер. Несмотря на мои стратегии избегания, направленные на то, чтобы сохранить ей жизнь, прошлой ночью мои пальцы соскользнули, и эти два слова слетели с моих губ, как будто это были мои собственные мысли.