Я непроизвольно подношу руку ко рту, глядя на фотографию женщины из той, ушедшей эпохи — женщины, которая с обожанием смотрит на моего отца и которая... уже давно мертва.

Мир вращается вокруг меня, я закрываю глаза. Это так ошеломляет, что я могу потерять сознание. Мой желудок сжимается, скручивается. Спустя годы после смерти этой женщины мой отец привел в наш дом ее сына-сироту. И он никогда не говорил о ней.

Мне неприятно об этом думать… Мне неприятно, что есть связь, какой бы незначительной она ни была, с тем, что мой отец технически мог быть Безликим. Тень тоже намекал на это.

Мой отец убил его мать? Это объясняет его одержимость мной. В одном я уверена точно, от чего у меня сводит живот: мой отец связан с обоими "сиротами".

В полночь я выключаю свет и закрываю глаза. Внутренняя поверхность моего бедра все еще пульсирует, его запах сохраняется, его прозрачные глаза все еще стоят перед моим взором.

Я перекатываюсь на бок, потом на другой и смотрю наружу — отчаяние овладевает мной.

Каким бы ни был его план, он работает.

Я не могу выбросить его из головы.

МИКАЭЛЬ

Прикрытый маской и капюшоном, я пересекаю освещенную свечами пещеру. Нашим символическим алтарем в центре служит камень, в то время как остальные члены нашего ордена образуют вокруг него круг. Я прихожу последним, и никто не узнает, какая версия меня стоит среди них.

Я жив, бдителен и чувствую запах крови, когда стою среди своих врагов, в месте, которое имеет для меня священное значение. Пещера скрыта от остальной части города, но достаточно близко, чтобы доставить отмеченных к месту их последнего упокоения.

Когда я был здесь в последний раз, я наблюдал, как отец Саммер вырезал глаза моей матери и скормил их Богу, которому они поклоняются, — тому самому Богу, которому, как они ожидают, я должен поклоняться.

Сегодня я чувствую себя увереннее, чем прошлой ночью на рейве. Мое тело более привычно, мой разум все еще привыкает к тому, что я пропустил последние два года своей жизни. Некоторые из его воспоминаний начинают проникать в мои собственные. Как я и подозревал, ни одно из них не имеет эмоциональной подоплеки.

А без эмоций он — ничто.

С момента пробуждения я проявил огромный самоконтроль, поскольку успешно избежал искушения перерезать всех подряд. Терпение — это мой лучший образ действий прямо сейчас, даже если я не умею им пользоваться. Уничтожение этого Порядка — единственное, что имеет для меня большее значение — больше, чем сама смерть, даже превосходящее мою одержимость Саммер.

Хранительница подходит к центру пещеры и с точностью и изяществом зажигает ряд свечей, образующих идеальный круг. Я не могу видеть остальных, но их зло и жадность осязаемы.

Орден Теней.

Мэр, начальник полиции, доктор и профессор.

Я близко знаком с каждым из них, поскольку провел свои ранние годы, изучая их жизнь, наблюдая за каждым их шагом, за их семьями, их женами и мужьями, их сыновьями и дочерьми. Я удивлялся, как они могут жить так легко, несмотря на то что продали свои души дьяволу.

Дети Ордена пойдут по стопам своих родителей. Они связаны кровными узами, которым суждено унаследовать как его богатство, так и порочность.

Стражи в своей наивности верят, что Линкольн — один из них, не обращая внимания ни на мое возвращение, ни на тот факт, что их рассуждения ошибочны, потому что технически он не связан узами крови. Они верят в его лояльность и способность продолжать работу, несмотря на то что Саммер является законным владельцем этой должности.

Сегодня я внедрюсь в их ряды. Я стану своим среди них, чтобы отравить их изнутри.

Хранительница обходит мерцающий круг и поднимает руку. Приглушенный шепот стихает, когда свечи мерцают от далекого ветра, проносящегося по пещере.

— Кто из вас обрел свое метку? — спрашивает она, как будто лишение жизни было обычным делом.

Проливая кровь, предлагая глаза, сердца и души.

Я делаю шаг вперед, поднимая руку из-под плаща с капюшоном. Тихим голосом я отвечаю:

— Я.

Слышится сдержанный ропот, Ксандр язвительно фыркает. Никто ещё в нашем поколении не обрёл свою метку. А Ксандр скован узами своих отношений с Бьянкой.

Любопытный взгляд Талии Гарсии встречается с моим: даже под капюшоном свет костра выдает ее удивление, и в глазах вспыхивает узнавание.

Она поднимает голову и делает шаг ко мне.

— И кого же ты отметил, мое дитя хаоса?

Дитя.

Полагаю, я ее ребенок, поскольку технически она меня усыновила.

Я стараюсь говорить тихо и ровно.

— Саммер Лэндри.

Шепот наполняет комнату, и она поднимает руку, чтобы заставить их замолчать, осознавая, какое значение она имеет в этом ордене и что она представляет. Она подходит ко мне и нежно кладет руку мне на щеку, поднимая голову и проецируя свой голос так, чтобы все, включая нашего темного, могли слышать. Пришло время назвать имя его новой жертвы.

— Быть отмеченным Орденом Теней — священный акт, связывающий ее навсегда. Ты абсолютно уверен? — спрашивает она.

Я не знаю, что произошло между ней и отцом Саммер, но на ее губах появляется намек на злобу.

Я готов... Это то, ради чего я проснулся.

Я киваю и сжимаю челюсти, борясь со сводящим с ума зудом, который ползет у меня под кожей. Наклонив голову, она внимательно изучает меня, но я прячу лицо в тени, пряча глаза под глубокими тенями капюшона. Если она мельком увидит меня в этот момент, она узнает меня, и все будет испорчено.

Взмахнув рукой, она говорит:

— Значит, так тому и быть.

ЛИНКОЛЬН

Сейчас восемь вечера, вторник, прошло два дня с момента вечеринки. Последний час я провел, щелкая ручкой в своей спальне на цокольном этаже, вертясь в кресле за письменным столом и уставившись на эти два слова.

Два слова, когда мне нужно прочитать тысячи книг и еще больше написать, если я планирую защитить свою диссертацию против самой раздражающей, эгоистичной группы ученых, которых я когда-либо встречал.

Два слова, которые занимали мои мысли последний час, пока я смотрю на свечу на моем столе, которая почти догорела. Расплавленный воск капает на мой стол из красного дерева.

Два слова, пока я сижу в своей спальне без окон, тихо играет моя классическая музыка, которая заглушает приглушенные и довольно раздражающие рыдания маленькой проблемной блондинки, которую я связал на своей кровати.

Два слова, которые были написаны моей рукой, но я не помню, как их писал. Я читал эти слова так, словно они были написаны в Священном Писании, таким чужим почерком.

Два слова, которые просто говорят: она моя...

Мрачный смех скользит по поверхности моей души. Издевательский смех, как бы говорящий: пошел ты, я все еще здесь. За его смехом следует внутренняя ярость, которую он воплощает. Я больше не могу этого отрицать.

Микаэль вернулся.

Этот мир не готов к такого рода безумию.

Плоть и резня.

Я чувствую его эмоции, как если бы они были объектом, который я могу охватить как критический наблюдатель.

— Ты такой чертовски драматичный, — бормочу я, зная, насколько он близок к разгадке и как легко может вернуть контроль.

Его эмоциональный багаж от того, что произошло на том рейве с Саммер, задержался на несколько дней, вызвав у меня сильнейшее похмелье.

— Ты понятия не имеешь, психованный мальчишка. Ты бездушный придурок.

Его голос эхом отдается в моей голове, заставляя меня вздрогнуть. Его слова пробирают меня до глубины души, поскольку это первый раз, когда он обращается ко мне напрямую за многие годы. Я наклоняю голову и жду, что он скажет что-нибудь еще, что-нибудь, за что я смогу ухватиться и использовать, чтобы заставить его замолчать, как я заставил замолчать все другие фрагменты, которые пытались взять контроль.