Он пожимает плечами и смотрит на мое обнаженное бедро под его рубашкой.

— Секс помог.

Я фыркаю.

— У меня не было секса с тобой.

Он так мрачно смеется и проводит руками по волосам. Без очков он выглядит совсем по-другому, как совершенно другой человек.

— Я могу в точности повторить то, что мы делали весь день, если это то, что тебе нужно, чтобы поверить мне, красотка.

Я замираю, когда он наклоняется ближе, и думаю обо всем, что он делал со мной сегодня, и о том, как долго он трахал мой рот. У меня саднит в горле из-за этого. После этого он тоже кончил на меня, и это был лучший оргазм, который он мне когда-либо дарил.

Его рука находит мою метку, и он нежно проводит по ней большим пальцем, служа постоянным напоминанием, что рядом с ним я не в безопасности. Моя рука инстинктивно ищет его, заставляя мое сердце трепетать, когда наши пальцы соприкасаются.

Его взгляд опускается на наши руки.

— Я не только хочу уничтожить тебя, но и владеть тобой.

— Линкольн хочет защитить меня, — возражаю я, — от тебя.

Его губы слегка дрогнули.

— Линкольн ненастоящий, красотка. Я удивлен, что ты до сих пор этого не поняла.

Меня захлестывает волна эмоций, и мои руки сжимаются в кулаки.

— Он настоящий. Он сложный, блестящий и добрый, и он мой. Он нравится мне больше, чем ты.

Микаэль заставляет меня чувствовать себя замученной.

Спокойное поведение Микаэля сменяется той вспышкой гнева, к которой я привыкла с ним.

— Он бесчувственный… — рычит он. — Он робот, потому что я сделал его таким. Я отдал ему все: этот красивый большой дом, эту жизнь, которую он создал, живя в моем теле. Я ни за что не отдам ему свое сердце. Ты влюблена в Железного Дровосека. Человек, в которого ты влюблена — это я.

— Ну, Железный Дровосек был лучше Страшилы.

Я задерживаю дыхание, и холодок на моей коже заставляет меня тихонько пискнуть. Я дрожу, когда его губы нежно обводят контуры моей раны, его пальцы сжимают лезвие бритвы, которое он теперь прижимает к моей коже.

Он начинает давить, из-за чего у меня идет кровь. Не настолько, чтобы это причиняло боль, но достаточно, чтобы знать, что он все контролирует.

— Он нужен тебе, — умоляю я. — Ты не сможешь выжить без него, Микаэль.

Его губы кривятся, и я вздрагиваю, думая, что он собирается причинить мне боль. Вместо этого он целует капельку крови и проводит по ней языком, заставляя боль утихнуть.

Я ахаю, затем он перемещает язык к ткани моих трусиков и проводит языком по моему клитору. Я смотрю на него сверху вниз, и его глаза темнеют. Его зрачки становятся почти черными, когда он прокладывает дорожку поцелуев вверх по моему животу и, наконец, встречает мои жаждущие губы.

Я целую его. Я не должна, но я делаю это. Его губы мягкие, теплые и чувственные, точно такие, какими я их помню. Мое безымянное чудовище, которое целовало меня во сне.

Он смотрит на меня нежными глазами.

— Я настоящий, Саммер Лэндри. И я чертовски сильно люблю тебя, красотка. Ты та, без кого я не смогу выжить.

Мое сердце замирает.

Затем я ощущаю щипок и укол, и я визжу, когда меня поражает ощущение, что моя кожа трескается. На темные простыни стекает струйка крови из того места, где он заново вырезал метку. И с этими словами мое сердце превращается в камень.

Я даю ему пощечину.

— Ты, придурок, снова меня порезал.

Он улыбается и замолкает. Затем он встает и подходит к своему столу, снова надевая очки. Он несколько раз моргает, и его тело становится вялым и безжизненным.

Я понимаю, что он меняется прямо у меня на глазах.

Глубоко вздыхая, он улыбается и подходит ко мне. Он поднимает меня на ноги, не замечая крошечного пореза на моем бедре, а если и замечает, то игнорирует.

— Давай. Давай оденем тебя, приведем в порядок и пойдем наверх. Мне нужно представить тебя всем, и я приготовлю нам пасту. Я действительно хороший повар.

У меня болит голова от удара хлыстом, который я только что получила, и я не сомневаюсь, что он феноменальный повар.

— Линкольн? — спрашиваю я.

— Что, Саммер?

Я вздыхаю с облегчением.

— Если бы я действительно попросила продлить срок сдачи эссе, тебя можно было бы убедить?

Он смотрит на меня, его глаза излучают тепло.

— Меня всегда можно убедить...

Мое сердце разрывается. Мне все равно, что говорит Микаэль, Линкольн, в конце концов, не такой уж и бесчеловечный.

ЛИНКОЛЬН

Гнев, будучи мимолетной и рудиментарной эмоцией, — это не то, за что люди держатся. В итоге это превращается в горечь и негодование.

Кроме Микаэля.

Его гнев застыл в том моменте из детства, и он постоянно переживал его до тех пор, пока его мозг просто не смог обработать что-либо еще. Он был не в состоянии двигаться дальше. И теперь его необработанный гнев пульсирует в нашем организме и медленно проникает в меня.

Трудно объяснить ощущение постепенного распада — происходящее смешивание и таяние. С научной точки зрения этот процесс называется слиянием, хотя терминология несущественна, поскольку в конце меня здесь не будет.

В доме темно и тихо, как летом, и я поднимаюсь наверх. Уже далеко за десять вечера. Мы с Саммер были внизу двадцать четыре часа. Деревья шелестят на ветру снаружи, сотрясая дом, нарушая ночную тишину.

Все следы вечеринки убраны. Приглушенный шепот и смех эхом доносятся из гостиной, где обычно тусуется Ксандер.

Микаэль хорошо скрывается, питая глубокую ненависть к Ксандеру, но он очень сильно размывает границы моего сознания и идентичности. Сейчас мне трудно отличить себя от него.

До того, как я превратился из фрагмента в альтер, Ксандер не был добр к Микаэлю. Он был странным мальчиком, которого усыновила его бабушка и скрывала от общества. Более высокий рост Ксандера тоже не помог делу Микаэля.

Доктор Гарсия, будучи проницательной женщиной, всегда держала его особняком. И это было не ради него: она сделала это ради Ксандера, потому что Микаэль в конце концов убил бы его.

Ксандер на три года младше Микаэля и переехал жить к своей бабушке в старших классах школы после того, как его родители сбежали из города. Они с Микаэлем были близки, но их отношения были бурными.

Они оба были разгневаны.

Тогда они почти не разговаривали, а когда я приехал, он понял, что мальчик внутри был не тем, с кем он вырос, и он полюбил меня. С тех пор мы были как братья. Ксандер знает, что внутри этого разума нас двое, хотя мы об этом и не говорим.

Он никогда не обращался со мной вот так, с открытыми обоими сознаниями одновременно и неуловимым фрагментом, который я не могу уловить.

Саммер пристально наблюдает за мной, пока мы идем по дому, ее любопытные глаза не дрогнули, когда она наблюдала за моим преображением. Она отводит взгляд только тогда, когда Люси шаркающей походкой проходит мимо нас, ее глаза загораются, когда она смотрит на меня.

— С возвращением, Микаэль, — шепчет Люси, прежде чем продолжить свой путь.

Я думаю, Люси сошла с ума много лет назад — задолго до моего рождения где-то в этом доме, — но она действительно очень проницательна.

Я поправляю очки, пока Саммер сводит брови самым очаровательным образом. В ее глазах мелькает страх.

Я подмигиваю ей, и по моему лицу расползается ухмылка. Эта пластичность — не моя. Манеры Микаэля берут верх над моими рефлексами.

— Не волнуйся, красотка, — уверяю я ее, мое зрение расплывается и кружится. — Линкольн все еще где-то здесь.

Наше слияние заставляет наши глаза преображаться. Цвет остается прежним, просто глубокие психологические вторжения под ним создают иллюзию перемен. Достаточно предположить, что внутри происходит нечто более глубокое. И это так: психологическое слияние — интенсивный процесс, особенно когда это слияние происходит быстрее, чем обычно.