— Я избавился от нее, пока ты спала.

Я ерзаю у него на коленях.

— Что? Как? Я думала, ты беспокоишься, что она всем расскажет, что это ты?

Он проводит рукой по волосам.

— Мне помогли, и нам не нужно беспокоиться о том, что она проболтается.

У меня не хватает смелости спросить, что он имеет в виду.

— Что?.. Что ты с ней сделал?

Он сжимает мой бок.

— Она будет жить, и ее здесь больше нет, она не слушает нас. Я думал, это сделает тебя счастливой.

Это делает меня счастливее, чем я когда-либо хочу признать.

Я с трудом сглатываю.

— Как... как ты можешь быть уверен, что она не донесет на тебя?

Он дважды моргает и пристально смотрит на меня, и, честно говоря, я не вижу ничего похожего на эмоции. Ничего похожего на человечность.

— У нее бьется сердце, Саммер. Она продолжит жить своей жизнью, насколько это в ее силах, несмотря на то, что она немая. Она никогда больше не сможет говорить. Это было меньшее из двух зол.

Я тяжело выдыхаю.

— Линкольн… что ты сделал?

— Я отключил ее. Это все, что тебе нужно знать.

Я недоверчиво смотрю на него.

Он поправляет очки на носу и потирает подбородок, как будто этот разговор ему надоедает.

— Это не я ее похитил. Это сделал Микаэль. Я сделал все, что мог, чтобы это исправить.

Он этого не делал...

Он защитник.

— Как можно заставить кого-то замолчать?

Он пожимает плечами и еще раз сжимает меня.

— Мутизм, вызванный травмой. Я не был уверен, что это сработает, но, похоже, сработало. Мы так напугали девушку, что я сомневаюсь, что она когда-нибудь сможет сформулировать еще одно предложение.

Я пристально смотрю на него, ожидая увидеть любой признак присутствия Микаэля или таинственного мерцания.

— Почему ты уверен, что она больше никогда не заговорит? И когда ты говоришь "мы", что именно ты имеешь в виду? Кто еще там с тобой?

Микаэль или то ужасающее, богоподобное создание, которое часами насиловало меня. Не то чтобы Микаэль сам по себе недостаточно ужасен.

Что нужно сделать, чтобы лишить человека речи? Не просто заставить молчать, не взять с него обещание хранить тишину, а намертво заблокировать речь... изменить химию мозга, превратив в безмолвие.

Глаза Линкольна устремлены на меня, и в них мелькает слабый, леденящий душу блеск.

Это ослепляет.

Я отшатываюсь. Я не готова к тому, что эта сторона Линкольна снова проявится. С меня хватит его на сегодня.

— Как я уже говорил тебе, единственные присутствующие измененные — это я и Микаэль. Здесь больше никого нет, — говорит он, отправляя в рот еще попкорна, и у меня снова урчит в животе.

— Ладно...

Я обрываю его и хватаю за колено, прежде чем появляется бог. Я хмурюсь, бросая взгляд на его компьютер и все записи, разбросанные по его столу.

Пытаясь удержать Линкольна в напряжении и отвлечь его, я спрашиваю:

— О чем ты пишешь свою диссертацию?

— Как ни странно, то же самое тебе следовало бы изучать прямо сейчас, — он открывает ящик стола и кладет большой учебник на стол перед нами.

Он наблюдает, как я провожу пальцами по имени своего отца.

Доктор К. Лэндри.

Далее следуют не такие большие буквы.

Доктор Т. Гарсия.

Это тошнотворное ощущение сжимает мне живот, когда я вижу их имена вместе. Как будто они вдвоем были причиной всего этого, как будто они вдвоем создали Линкольна — или уничтожили Микаэля, в зависимости от того, как вы хотите на это посмотреть. Как будто они создали ту силу природы, с которой я занималась сексом весь день.

Я вырываюсь из тепла Линкольна и отступаю к кровати, и у меня подкашиваются ноги. Господи.

— Черт, — бормочу я. — Я совсем забыла отправить задание на неделю по психологии.

— Я не буду продлевать тебе срок, — говорит он и возвращается к работе на своем компьютере, но ухмылка на его лице такая очаровательная.

Кажется, ему нравится мое отчаяние из-за неспособности сдать этот урок.

— Я и не просила, — резко отвечаю я и водружаю тяжёлый учебник на колени. — Видимо, просто провалюсь.

Несколько минут мы сидим в тишине, и в конце концов я сворачиваюсь калачиком, пока он работает, а я читаю. Мой отец был известен во всей области, востребованный практикующий врач, работавший на федеральное правительство и занимавшийся исключительно самыми крайними случаями. Теперь я понимаю, что его теории были основаны на неэтичных испытаниях.

Я неэтичный испытуемый.

Мой взгляд перемещается на Линкольна, и во мне разгорается любопытство.

— Ты опираешься на одну из его теорий для своей диссертации. Ты не только защищаешь меня, но и используешь.

Он не отвечает. Сохраняет самообладание, как робот, которым он и является.

— Не лги мне прямо сейчас, Линкольн.

Он делает глубокий вдох.

— Я не способен лгать — я не так устроен. Ложь не служит мне никакой цели.

— Что ж, тогда скажи мне правду. Я хочу знать все. Что такое Орден Теней на самом деле и чего вы от меня хотите?

Он поворачивается ко мне лицом.

— Ты не можешь использовать добровольного участника. А ты, малышка, добровольная участница, не так ли? За все это время ты ни разу от меня не сбежала.

Он не ошибается.

— В чем дело? Что во мне такого соблазнительного?

Его глаза вспыхивают.

— Ты прекрасно понимаешь, что в тебе такого привлекательного. Ты не глупая.

Мое сердце сжимается, словно клубящийся черный дым обволакивает его и просачивается в каждую вену моего тела. Я думаю о себе в раннем возрасте, ожидавшей его. Не поэтому ли я его не боюсь, вопреки тому, что диктует логика?

Он выключает компьютер и подходит к комоду.

— Сначала мне было любопытно, похожа ли ты на своего отца, но потом ты начала проявлять ее черты, и это заставило меня задуматься...

Я смотрю на Линкольна, ожидая, когда он закончит предложение, и вздрагиваю, когда он внезапно оказывается на несколько футов ближе. В руке он держит очки. Я смотрю ему в глаза, и он несколько раз моргает.

И тут я понимаю, что это не Линкольн. Его глаза светлеют, и он улыбается так, как не улыбался Линкольн.

— Микаэль, — шепчу я, почти радуясь, что вижу его.

С действительно красивыми глазами и ресницами, от которых моя кожа тает.

— Привет, красотка.

Все его поведение меняется, и становится ясно, что Линкольна больше нет.

Он подходит ко мне, и у меня перехватывает дыхание. Моя киска такая влажная, и я все еще чувствую вкус его спермы. Микаэль в восторге — кажется, он не может насытиться мной, независимо от того, притворяется он или нет.

Он толкает меня на кровать.

— С тобой было так легко, Саммер. Ты была такой чистой и совершенной, и так хотела раздвинуть свои ноги для меня. Я понял, что ты похожа на нее, с той самой секунды, как увидел тебя.

— Кого? — шепчу я.

Но я знаю, кого. Фотография на стене наверху...

Безликий, 1979.

Он изучает меня, на его лице насмешливая усмешка. Он прикусывает губу, как будто наслаждается внутренней борьбой внутри меня.

— Твоя бабушка положила немало людей, детка.

Я сжимаю кулаки.

— Нет. Ты лжёшь. В отце я могу это признать, но бабушка была доброй. Она не была способна на такое.

Он заправляет прядь моих волос за ухо.

— Твоя бабушка была злой и психованной, — мягко говорит он. — Ей это нравилось, потому что ее разум был отравлен. Точно так же, как и у тебя.

Во мне вспыхивает внутренняя ярость.

— Ты лжёшь. Лжёшь, потому что ты несчастен и сломлен, и хочешь внимания.

Замерев на секунду, он резко наваливается на меня сверху. Его горячее тело, каждая линия его мышц напряжена.

Мои ноги предают меня, когда я обвиваю их вокруг него, играя с ним. Играя с дьяволом. Я мгновение смотрю на него и тяжело дышу.

— Ты успокоился с тех пор, как я видела тебя в последний раз, — говорю я.

Весь его тон стал спокойнее. Гнев и боль не контролируют его, и на этот раз он просто снова кажется нормальным.